Сажусь на пол рядом с девочкой:
— Взрослые делают много нелогичных вещей — например, думают о человеке, которого должны ненавидеть, слишком часто.
— Взрослые странные, — выносит вердикт.
— И не поспоришь. Почему ты тут сидишь?
— Я упала.
— Это плохо.
— И больно, вообще-то, — говорит немного обиженно.
Невольно улыбка трогает мои губы. Девчушка очень интересная. Какая-то слишком серьезная для своего возраста. Сколько ей? Лет девять?
— Мне было хорошо, я просилась погулять, но никто не разрешал, — говорит обиженно. — А я устала лежать, это скучно.
Я вижу на ее голове участок с выбритыми волосами — значит, девочку прооперировали.
Морщу нос:
— Да, понимаю. Лежать в больнице совсем не весело.
— Ты когда-нибудь лежала в больнице? — спрашивает с интересом.
Я опускаю взгляд на шрам на руке, провожу по нему пальцем. В тот день я лишилась не только возможности оперировать, но и потеряла своего ребенка.
— Лежала однажды, — признаюсь ей.
— Меня возили в коляске, потом я пробовала ходить на странной штуковине, и у меня получалось. А сегодня сама встала с кровати и взяла ходунки. Думала, погуляю, пока никто не видит. Потом я спряталась тут, потому что меня стали искать, а я не хочу обратно в палату.
— Такие скачки в самочувствии частое дело. Ты, конечно, поспешила встать на ноги самостоятельно. Ты же могла упасть с лестницы, понимаешь? — спрашиваю ее мягко, без осуждения.
— Да, — отвечает тихо, пожимая плечами. — Наверное.
Надо бы поскорее вернуть ее в палату и сказать Олейнику, что у него тут беглянка нашлась.
— Придется отвести тебя обратно в палату, — говорю с сочувствием.
— Жаль, — она поджимает губы и кивает на улицу за моей спиной. — Тут красиво. Мне пока вообще не разрешают выходить.
Я перевожу взгляд на листву деревьев, движущуюся от порывов ветра. Вроде бы мелочь, но когда лишаешься возможности выйти на свежий воздух, по-другому видишь многие вещи.
— Очень красиво, — снова поворачиваюсь к ней.
— Это дуб?
— Нет, думаю, это липа. Видишь кисточки? — кивает. — Мне жаль, милая, но нам надо вернуться.
— Только я, наверное, не встану, — сокрушается.
— Не переживай, я помогу.
Поднимаю ее за подмышки и тут же подхватываю за талию. Девочка обхватывает меня за шею, прижимается ко мне.
Я игнорирую боль, звенящую внутри от контакта с ребенком. Моему сыну было бы сейчас чуть больше девяти лет. Смогла бы я вот так поднять его?
Выхожу на лестничную клетку и замираю как вкопанная.
Лазарев, его люди и Олейник резко поворачиваются ко мне — у всех на лицах неподдельная паника.
А я только сейчас понимаю, чью дочь так трепетно прижимаю к себе…
— Соня! — Лазарев приходит в себя первым и подходит ко мне, аккуратно забирает у меня ребенка. — Соня, что ты учудила, вот скажи?
Он проводит рукой по ее волосам, а девочка доверчиво кладет голову ему на плечо, обнимает одной рукой за шею.
Обнимал бы он так нашего сына? Прижимал бы его к себе с такой же неподдельной, искренней любовью?
Ноги подкашиваются, и я кладу руку на стену, чтобы не съехать при всех этих людях на пол.
Моего сына не любили. От него отказались, как, впрочем, и от меня. Вот почему эта картина вызывает во мне липкую, острую боль, которая въедается так глубоко, что вырвать ее из своего сердца, из души невозможно.
— Мне стало грустно, папочка, — вздыхает девочка. — Пока охранники отвлеклись, я убежала сюда, а потом пришла тетя врач.
Соня отстраняется от своего отца и смотрит на него внимательно.
— Ты знаешь, что такое гормоны? Тетя врач их лечит.
Илья переводит на меня странный, слишком живой, переполненный эмоциями взгляд.
— Знаю, Соня.
— А я вот нет, — вздыхает. — И еще тетя врач сказала, что дерево, на которое мы смотрели, липа. Но мне кажется, все-таки дуб. — Соня опускает голову на плечо отца. — Я устала, папочка.
— Девочку нужно вернуть в палату, — начинает суетиться Олейник. — Ей еще нельзя вставать. Какого черта, Маша! Где тебя носило? — рявкает на медсестру. Полагаю, она должна была находиться рядом с девочкой.
Вся толпа идет к выходу, а Соня говорит тихо отцу:
— Тебя долго не было.
— Прости, малыш, мне нужно было уехать из города, — отвечает он ласково.
Каждое его нежное слово, обращенное к дочери, как удар ржавого гвоздя в мое сердце.
У меня могло бы быть все то же самое — его любовь к моему ребенку. Ласка и забота.
Но у меня нет ничего. Ни Ильи, ни ребенка, ни одного хорошего слова в мой адрес.
Мои губы, онемев, дрожат. В глаза словно насыпали песка.
Я сокрушена, и все, что мне остается, — вялая попытка игры на публику, в которой я демонстрирую, что со мной все в порядке.
— Тетя! — зовет меня детский голос, и я поднимаю взгляд. — Как тебя зовут?
Сглатываю и отвечаю хрипло:
— Тома.
— Как Том и Джерри? — улыбается.
Киваю ей и выдавливаю из себя улыбку.
Илья, бросив на меня странный взгляд, уходит.
А я соскребаю себя со стены, набрав в легкие воздух, почти бегом мчусь за своими вещами, сбрасывая на ходу халат.
Тороплюсь к машине, чтобы убраться отсюда поскорее, иначе меня вывернет от отчаяния прямо перед всей больницей.
Я вставляю ключ в замок зажигания, проворачиваю его снова и снова, но безрезультатно. Слезы потоком льются на руки, на колени, а проклятая колымага будто нарочно не слушается меня.
Открывается пассажирская дверь, и Илья садится рядом, рывком притягивает меня к себе.
Я утыкаюсь ему в шею. Новые незнакомые запахи окутывают меня, а его руки, словно полы защитного покрывала, закрывают меня, тесно вжимая в себя.
— Я знаю про твоего сына, — говорит он сдавленно и впервые за десять лет одно из моих желаний сбывается: я слышу искренние эмоции в его голосе, который произносит по-настоящему скорбно и отчаянно: — Мне жаль.
Глава 27.
* Илья *
За день до событий в больнице
— Илья. — Олег заходит в мой кабинет, делая немного медля у порога.
Восемь лет он работает на меня, и за это время я научился читать свою правую руку по одному лишь взгляду.
Несмотря на кажущуюся привычной безэмоциональность на его лице, я вижу также и другое — опасение, мгновение непонимания, озадаченность.
— Сегодня у тебя роль гонца с плохими известиями? — спрашиваю его.
— Что ж, я могу хотя бы надеяться на то, что ты не отсечешь мне голову? — кивает, коротко усмехнувшись, и подходит ко мне.
— Ты узнал что-то о Тамаре, — я не спрашиваю, понимая его реакцию по-своему.
— И не только о ней. — Олег смотрит на меня внимательно.
Уголок моей губы дергается, пальцы на руках сковывает предвкушением, финал которого мне не понравится.
— Ты узнал, куда исчезла карта Тамары?
— Я ее больше не искал. Это было не нужно — очевидно, что информация был уничтожена, а не изъята.
Я откидываюсь в кресле и расправляю плечи, киваю Олегу:
— Начинай.
Он тяжело опускается на стул, поднимает на меня взгляд, в котором почему-то читается сочувствие.
— Я не нашел карту, но нашел врача, оперировавшего Тамару Валентиновну. Она попала в аварию, ты знал? Примерно через три месяца после вашего развода.
Мое сердце сжимает словно тисками.
— Нет, — отвечаю на выдохе.
— Ребенок умер в утробе.
Закрываю глаза, чувствуя нестерпимую боль, пронизывающую самый центр груди.
Мне не должно быть больно — это был не мой ребенок, но реакция тела такая сильная, что я не могу ее контролировать. Самая настоящая стихия, которую мне не под силу усмирить.
Чувство сострадания, такое редкое в моем арсенале человеческих чувств, ставит меня на колени, заставляя признать собственное поражение.
Я должен принять новость холодно: моя бывшая жена, предавшая меня, потеряла ребенка. Чужого мне ребенка. Это не должно задевать меня.
