Запретный плод. Невеста в залоге (СИ) - Смит Альма

Игорь наклонился к заднему сиденью, взял оттуда простую, но качественную кожаную сумку и поставил ее у меня на колени. Она была тяжелой.

— Что это? — спросила я, даже не пытаясь ее открыть.

— Деньги. Восемьсот тысяч рублей. Наличными.

Воздух перехватило. Сумма была немыслимой. На мои нынешние заработки — годы жизни.

— За что?

— Компенсация. За моральный ущерб. За потраченное время. За… все. На эти деньги ты можешь уехать. В другой город. Снять нормальное жилье. Продолжить учебу, если захочешь. Начать с чистого листа. Без этого… — он жестом обвел пространство за окном, наш убогий вид. — Ты заслуживаешь большего.

Я сидела, глядя на сумку. Внутри, наверное, лежали аккуратные пачки. Его деньги. Плата. Окончательный расчет. Чтобы вычеркнуть меня не только из жизни, но и из совести. Чтобы чувствовать, что долг выплачен до конца. Что он больше ничего не должен этой девушке из закусочной.

И вдруг меня накрыло. Не гнев. Не обида. А дикая, истерическая ярость. Та самая, которую я давно в себе задавила. Она поднялась из самого нутра, горячая, как лава, и сожгла весь внутренний лед.

— Он что, думает, что может ВСЕ купить? — мой голос сорвался, зазвучал хрипло и громко в тесном салоне. — Сначала купить мой страх! Потом — мое тело! Теперь — мое молчание и мое исчезновение? Он ВСЕГДА прав? Он ВСЕГДА решает, что для меня лучше? Выбросить, как мусор, а потом, когда мусор оказывается на виду, — подмести подальше и присыпать деньгами?!

Игорь не моргнул глазом. Он был профессионалом.

— Он пытается исправить ситуацию.

— ЭТУ СИТУАЦИЮ НЕЛЬЗЯ ИСПРАВИТЬ ДЕНЬГАМИ! — я кричала, и слезы, которых не было так долго, хлынули потоком, жгучими, бессильными. — Он сломал меня! Он взял все, что у меня было, и растоптал! А теперь дает денег на новый конструктор? Я НЕ ВЕЩЬ! Я не его проект, который можно закрыть с убытком или с прибылью! Я ЧЕЛОВЕК! Или то, что от меня осталось!

Я схватила сумку, отчаянным движением швырнула ее через салон назад. Она ударилась о стекло и упала на пол. Пачка, видимо, выпала, и несколько купюр рассыпались.

— Заберите это. И передайте ему. Передайте, что его долг он может вставить себе в жопу. Что я буду мыть полы в этой дыре, буду жить в этой конуре, буду гнить здесь заживо, но НИКОГДА не возьму от него ни копейки! Понятно?! Никогда!

Я задыхалась, всхлипывая, трясясь всем телом. Все плотины, все укрепления, которые я так тщательно строила, рухнули в одно мгновение. Я была снова той испуганной, униженной девчонкой, которой некуда деться.

Игорь смотрел на меня все тем же невозмутимым взглядом. Потом тихо вздохнул.

— Я так и передам.

— И чтобы он… чтобы он больше не присылал никого. Чтобы забыл. Чтобы вычеркнул. Чтобы… — голос снова сорвался на рыдание. — Чтобы оставил меня в покое. Навсегда.

Он кивнул.

— Я передам. Но есть еще одна вещь. От себя.

Я вытерла лицо рукавом, смотря на него с ненавистью и отчаянием.

— Ты сильная. Сильнее, чем он думает. И сильнее, чем ты сама думаешь. Но гордость — плохой советчик на дне. Она не греет и не кормит. — Он наклонился, собрал разлетевшиеся купюры, аккуратно сложил их обратно в сумку. — Подумай. Не сейчас. Когда остынешь. Здесь есть моя визитка. Если передумаешь — позвони. Деньги будут лежать там же. Месяц. Потом он, скорее всего, забудет. И такой шанс больше не повторится.

Он положил на приборную панель простую белую карточку с номером. Потом завел машину.

— Отвезу тебя обратно.

Мы ехали обратно в полном молчании. Я смотрела в окно, и слезы теперь текли тихо, сами собой, вымывая из меня остатки злости, оставляя только пустоту и безнадежную усталость. Он был прав. Я была идиоткой. Я только что вышвырнула целое состояние, которое могло изменить все. Из гордости. Из желания хоть в чем-то его, Виктора, победить. Но какая это победа? Продолжать мыть полы? Это было поражение. Самое жалкое и окончательное.

Он остановил машину у моего дома.

— Прощай, Алиса.

Я вышла, не прощаясь. Дверь закрылась, и машина медленно тронулась, растворившись в серых сумерках.

Я поднялась в свою комнату, заперлась, села на кровать. Истерика прошла. Осталась только сосущая пустота под ложечкой и странное, щемящее чувство… чего? Ностальгии? По тому адскому, но яркому миру, где меня хотя бы замечали? Где я была чьим-то «проектом», чьей-то «ошибкой», чьей-то «страстью»? Здесь же я была никем. Призраком.

Я посмотрела на свои красные, потрескавшиеся руки. Я думала о пачках денег в той сумке. О другой жизни, которая была так близко. Достаточно было протянуть руку. Но протянуть руку — значило признать его правоту. Признать, что он все рассчитал правильно. Что я — всего лишь бедная девушка, которую можно купить, сломать, а потом откупиться. Что все его уроки, вся эта боль, это падение — всего лишь дорогостоящий эксперимент, счет за который он был готов оплатить.

Нет. Я не возьму эти деньги. Даже если мне придется сгнить здесь. Это будет моя, крошечная и никчемная, но победа. Последнее, что у меня осталось. Мое право сказать «нет».

Я легла на кровать, уставившись в потолок. В голове звучали его слова, слова Игоря: «Он отвечает за тех, кто оказался в зоне его влияния». Значит, я все еще в этой зоне. Даже здесь, на дне. Он не отпустил. Он просто наблюдал издалека. А теперь решил вмешаться. Почему? Совесть? Чувство собственности? Или что-то еще?

Я не знала. И, возможно, никогда не узнаю. Но одно я знала точно: наша история не закончилась в ту ночь, когда он сказал «исчезни». Она просто перешла в новую фазу. Фазу молчаливого наблюдения и этих… подачек, от которых я с рычанием отворачивалась.

За окном стемнело окончательно. В комнате стало холодно. Я натянула на себя старое, тонкое одеяло. Завтра снова смена. Снова гора грязной посуды, хамоватые клиенты, запах хлорки. Моя реальность. Моя свобода. Мое наказание.

Я зажмурилась, пытаясь загнать обратно предательские мысли о тепле, сытости и безопасности, которые символизировала та кожаная сумка. Я должна была быть сильной. Он научил меня этому. И теперь я использовала эту силу против него. Чтобы отказаться от его милости. Чтобы продолжать страдать. В этом был извращенный смысл.

Я уснула под утро, так и не найдя покоя. А на приборной панели той темной машины, уносящейся в ночь, лежала белая карточка, как приглашение в другую жизнь. И я знала, что никогда по нему не позвоню. Потому что иногда достоинство — это все, что у тебя остается. И терять его страшнее, чем умирать с голоду в холодной комнате. Он сделал меня достаточно сильной, чтобы понять и это.

Глава 22. Точка отсчета

Отказ от денег Виктора стал последним, самым твердым камнем в фундаменте моего нового существования. Теперь я знала точно — назад пути нет. Ни к нему, ни к той иллюзии благополучия, которую он предлагал в качестве отступных. Этот отказ дал мне странную, горькую уверенность. Я не просто пассивная жертва обстоятельств. Я — автор своей катастрофы. И я выбрала остаться в ней, с честью, если это слово вообще применимо к помойке, в которой я обитала.

Жизнь впала в еще более глубокое, однообразное русло. Работа — сон — снова работа. Физическая усталость стала настолько тотальной, что не оставалось сил даже на мрачные мысли. Я превратилась в автомат: вижу грязную тарелку — мою, вижу пол — мою, слышу хамский окрик — отворачиваюсь. Мои чувства притупились, словно кожа на руках, вечно покрасневшая от химии и воды.

Тетя Люда наблюдала за моим превращением в тень с молчаливым беспокойством. Она стала подкладывать мне еду — не остатки с кухни, а специально разогретый суп или котлету. «Не надейся, за это с зарплаты вычту», — бурчала она, но не вычитала. Я принимала эту милость, не глядя, почти не благодаря. Благодарность — это тоже чувство, а у меня их не оставалось.

Единственным проблеском чего-то живого в этом мраке была Настя, новая посудомойщица, которую взяли на пару смен в неделю. Ей было лет восемнадцать, она сбежала в город от пьющей семьи из какой-то глухой деревни. Она болтала без умолку, как щегол, выспрашивала про жизнь, строилa наивные планы выучиться на парикмахера. Ее энергия и наивная вера в светлое будущее раздражали меня до зубного скрежета. Она была живым укором тому, какой я была, и тем, во что превратилась.