Соседка снизу. Подарок на новый год (СИ) - Райс Настасья

— А где Мия? — интересуется Настя, оторвав взгляд от меня на овощи, но в голосе сквозит лёгкая, едва уловимая тревога, будто она уже привыкла к присутствию маленького энергетического смерча и его внезапное отсутствие кажется неестественным.

— Уснула в машине. Я уложил её в комнате. Спит, как сурок, после бабушкиных приключений.

Делаю два шага вперед, сокращая расстояние между нами. Пространство наполняется её близостью. Подхожу со спины, растворяясь в ее ауре. Настя не оборачивается, а я наклоняюсь. Дыхание на мгновение касается оголенного плеча, той самой, где из-под сползшего ворота свитера виден изящный изгиб ключицы. Кожа под губами оказывается неожиданно горячей, шелковистой, с едва уловимым вкусом ванили. Оставляю там поцелуй. Снегурочка замирает. Нож в её руке застывает на полпути к картошке. Настя делает короткий, сдавленный вдох, будто ей вдруг не хватило воздуха. В этом мгновенном отклике перед простым прикосновением вся хрупкость и вся невероятная сила этой женщины, которая позволяет себе быть уязвимой здесь, на моей кухне, под моим взглядом.

— Ты устала? — спрашиваю, опустив руки на ее плечи, и начинаю медленно массировать их. — Хочешь прими душ? А я дорежу овощи, — предлагаю, чувствуя, как её тело постепенно смягчается, словно глина в руках гончара, готовая принять новую форму.

— Не устала, — отвечает Настя. Она почти физически растекается под моими ладонями, спина выгибается едва заметной, податливой дугой, а голова слегка откидывается назад, подставляя шею. — Но в душ бы сходила, — добавляет она уже с легкой, смущенной улыбкой в голосе.

— Тогда иди. Руки у меня есть, ножом пользоваться умею. Не так изящно, как ты, но морковку в окровавленные лоскуты не превращу, обещаю.

Настя тихо смеётся, и на мгновение поворачивает голову, наши взгляды встречаются, ее, оттаявший, тёплый, как летний вечер, и мой, который, кажется, впервые за долгие годы отражает не расчёт, а просто… спокойствие.

Снегурочка поворачивается и заглядывает мне в глаза, и её взгляд скользит вниз, медленно, неотвратимо, останавливаясь на моих губах. В воздухе между нами сгущается электрическое напряжение, густое и сладкое.

— Ты присоединишься? — интересуется Настенька. На её губах играет хитрая, игривая улыбка, уголки которой задорно приподняты.

— Ты сильно этого хочешь? — чуть наклоняюсь к ней, сокращая и без того ничтожное расстояние, и выдыхаю эти слова прямо в губы. Дыхание, горячее и влажное, смешивается с её, и в этом крошечном пространстве между нами рождается собственный, душный микроклимат.

— Очень, — произносит она, и это слово вырывается из её груди сдавленным, хриплым шепотом, полным нагой и не завуалированной жажды.

Я уже вижу, как её ресницы дрожат, готовые сомкнуться, чувствую, как её губы слегка приоткрываются в предвкушении поцелуя…

И в этот миг Снегурочка резко, как кошка, отстраняется. Легкое, едва уловимое движение, но оно разрывает связующую нас нить. Настенька подмигивает мне, быстро, озорно, с таким выражением на лице, будто только что провернула гениальную аферу, и, развернувшись, выходит в коридор.

Возбуждение от этой внезапной, дразнящей игры вмиг накрывает. Оно разливается по венам горячим, густым сиропом, заставляет сердце колотиться с бешеной частотой, от которой звенит в ушах.

Бросаю взгляд на стол. На нём лежат заготовки к завтрашнему празднику. Этот вид мирного приготовления кажется сейчас дичайшим абсурдом, насмешкой над тем буйством инстинктов, что бушует во мне.

И я пересилив на секунду дикое желание броситься вслед за ней немедленно, я всё же выдерживаю короткую паузу в несколько минут. А потом резко и стремительно иду в коридор.

Дверь в ванную не заперта, и я вхожу без стука. Воздух здесь густой, обжигающий гортань паром. Стекло душевой кабины полностью запотело, превратив ее силуэт за матовым полотном в смутную, дразнящую акварель движений. Шум воды ровный, гипнотизирующий гул, заглушает всё, кроме бешеного стука моего сердца в висках.

Я, не спеша, снимаю одежду. Свитер падает на влажный кафель с мягким шлепком, следом джинсы, боксеры. А затем меня накрывает волна пара, когда я отодвигаю стеклянную дверь.

Горячая вода обжигает кожу мгновенно. Настя стоит под струями, спиной ко мне, слегка раскачивая бёдрами в такт несуществующей музыке. Капли стекают по её позвоночнику идеальной, мокрой дорожке, ведущей вниз. По впадине на пояснице, по выступающим косточкам таза, по округлым, совершенным ягодицам, где капли задерживаются, переливаются и падают. Она прекрасна. И вся моя.

Делаю шаг вперёд, встаю прямо за ней, не касаясь. Жар от её тела отдельная, плотная субстанция в горячем влажном воздухе. Поднимаю руки и просто кладу ладони ей на мокрые плечи. Снегурочка вздрагивает не от испуга, а от ожидания. Большими пальцами начинаю медленно, с невероятным нажимом, водить по напряженным мышцам. Разминаю, чувствуя, как Настенька сдаётся, размягчается, превращается в податливый воск.

— Думала, передумал, — говорит она, ее голос приглушен шумом воды.

— Просто давал тебе время… — выдыхаю я ей в мочку уха, наклоняясь.

Губами касаясь влажной кожи у основания шеи, провожу языком по пути, который только что прошли капли, ощущая мелкие мурашки под кожей.

Одна моя рука сползает с плеча, скользит по мокрому боку. Кончики пальцев скользят по изгибу талии, вдавливаются в мягкость бедра, а потом возвращаются, чтобы обхватить за живот и притянуть спиной к моей груди. Теперь мы соприкасаемся полностью. Чувствую, как учащенно бьется ее сердце, а моё отвечает в унисон.

Свободной рукой продолжаю свое путешествие вниз. Пальцы вновь плывут по бедру, но теперь с внутренней стороны. Кожа здесь невероятно нежная. Настенька задерживает дыхание, когда пальцы приближаются к чувствительной точке, но я не тороплюсь. Я вожу медленно, кругами, по внутренней поверхности бедер, то приближаясь, то отдаляясь, заставляя её тело извиваться в тщетной попытке поймать прикосновение.

— Мир… — вырывается стон, полный нетерпения и мольбы.

— Что, Снегурочка? — шепчу я, целуя плечо, шею. — Холодно? Нужно согреться?

— Ты… знаешь… — Настя не может договорить, потому что мой палец, наконец, находит то, что искал. Не проникая, а лишь скользя по складкам, уже набухшим, влажным, но совсем не от воды. Она вскрикивает, тело резко выгибается, прижимаясь ко мне ещё сильнее.

— Знаю, — соглашаюсь я и начинаю двигать пальцем, нежно, но настойчиво, находя тот самый ритм, тот самый угол, от которого её ноги начинают дрожать.

Снегурочка поворачивает голову, ловит мои губы в жадном, влажном поцелуе. Её язык требователен, зубы кусают мою нижнюю губу. Всё её существо сейчас одно сплошное требование. Рука на её животе сжимается, прижимает ещё ближе, и я чувствую своим животом, как напрягаются ее ягодицы. Это сводит меня с ума.

Я вынимаю палец, и она стонет от разочарования. Но я лишь надавливаю на поясницу, чтобы Снегурочка встала в позу. Теперь её руки упираются в прохладное стекло душевой кабины. Настя подаётся вперёд, выгибая спину той самой немой, совершенной дугой.

Я отступаю на шаг, беру с полки бутылочку геля для душа. Выдавливаю обильную порцию в ладонь. Аромат миндаля и жасмина заполняет пространство между нами. А после медленно, наслаждаясь каждым сантиметром, наношу скользкую, прохладную пену на спину, на плечи, на изгиб позвоночника. Снегурочка стонет, опуская голову, полностью отдаваясь бесконечно эротичным манипуляциям.

Руками скольжу ниже, сжимаю, массирую её ягодицы, и каждый раз, когда пальцы проскальзывают в ложбинку между ними, она вздрагивает и издаёт сдавленный звук.

— Теперь моя очередь, — говорит Настя.

Она выпрямляется, разворачивается ко мне, забирает из моих рук бутылку. Её глаза горят в полумраке кабины. Снегурочка выдавливает гель себе на ладони и начинает наносить его мне на грудь. Движения другие, не массажные, а исследовательские. Она покрывает пеной каждый рельеф мышц, водит ладонями по моим соскам. Пальцы скользят по моему животу, ниже, ниже… и обхватывают член. Скользкое, мокрое, бесконечно нежное прикосновение выбивает из меня воздух. Закидываю голову, упираясь затылком в стену, и просто позволяю ей это делать. Снегурочка движется сначала медленно, изучающе, потом быстрее, увереннее. И это почти лишает меня рассудка.