— Но хочу видеть своей женой только тебя, — говорю как-то устало.
— Так зачем же ты трахал ее, если хотел меня, Глеб?! — рявкает моя маленькая львица и снова бьет меня в плечи, слегка разгоняя неприятное онемение во всем теле.
— Я и сейчас хочу, — говорю вяло, будто пьяный, и пытаюсь поймать ее ручку на своей груди. — Только тебя хочу, родная. Но боюсь тебе навредить…
— Ты причинил мне худший вред из всех возможных, — рычит она, снова вырываясь. — И вот теперь хоть взорвись! Понял?! Хочу, чтобы ты трахал своих блядей, но не мог получить удовольствие, зная, что я тебе больше никогда не достанусь! Ясно?! — она явно хочет взбесить меня и надо сказать это у нее отлично получается. У меня внутри закипает неистовое бешенство, которое в купе с гребаным головокружением дает непредсказуема смесь.
А Варя все не унимается:
— Хочу, чтобы стерся к чертям, но не мог кончить! Больше ни-ког-да! Чтобы всю жизнь жалел, что трахал шлюху, когда хотел не отвечающую твоим требованиям училку, которая верно ждала тебя дома! Чтобы ты… — она не успевает договорить очередную колкость, потому что я ловлю ее за талию, прижимаю к себе и закрываю рот грубым поцелуем.
Глава 29. Глеб
Целую ее. Жадно, голодно, как никогда раньше.
Блядь, как же я соскучился, маленькая моя.
Сминаю ее в объятиях, напираю, прижимая к стене. Губки ее соленые покусываю бесцеремонно.
Никогда бы не подумал, что могу всего за сутки так по кому-то истосковаться, что места себе не нахожу. Как пес, заждавшийся свою хозяйку.
Клянусь, я уже на луну выть готов. Только бы она вернулась.
Не могу отпустить ее.
Сам не понимаю, чего вцепился в нее мертвой хваткой. Но не могу.
Зарываюсь пальцами в шелк ее волос. Второй рукой за талию ее к себе прижимаю, чтобы не вырвалась. А она хочет. Я чувствую.
Упирается вся, слабыми кулачками меня по плечам молотит, и всхлипывает мне в рот.
Но мне отчего-то соображается адски туго.
Я только знаю, что хочу ее. Всегда. Только ее.
Она красивая такая.
Нежная. Податливая. Мягкая.
Как я мог с ней грубить? Казалось она будто кукла фарфоровая: одно неловкое движение, и я ее потеряю. А теперь будто что-то щелкнуло в голове. Будто то, чего я больше всего боялся — случилось. И теперь все. Нет больше причин сдерживаться.
Нагло задираю на ней простенький халатик, по-хозяйски шарю руками по ее охуенному телу.
Хочу ее. Не могу. Как озверелый просто.
Никогда в жизни ни одну бабу так не хотел. А тут жена родная. Еще пару дней назад бери — не хочу. Так нет же, подойти ж к ней боялся. Потому что в руках рядом с ней себя держать трудно. Зато сейчас вообще без тормозов лечу.
Покрываю ее лицо короткими поцелуями, и глохну от собственного дыхания шумного. Сползаю губами по шейке, вниз к груди ее красивой.
Пытаюсь нащупать змейку на халатике, чтобы расстегнуть его по-человечески, но пальцы совсем не слушаются — разрываю молнию, и накрываю губами сладкий сосочек.
Варя бьется подо мной безуспешно. Лепечет какие-то проклятия с ненавистью в голосе. Но я не слышу ничего почти. Кровь в ушах набатом бьет — так что даже картинка перед глазами содрогается.
— Варенька моя, — выдыхаю, опускаясь на колени. — Девочка моя родная…
Покрываю поцелуями ее животик и трусики в наглую стаскиваю с ее стройных ножек.
Варя все молотит меня руками, кричит, но я чувствую только бешеный голод. А еще проклятую пульсацию в голове, мешающую соображать…
Где-то там конечно все же плещется привычная мысль, что стоит держать себя в руках. Но моя Варюша так пахнет — я дурею просто. Я как животное рядом с ней, ей богу.
— Радость моя, — утыкаюсь лбом в ее животик, пытаясь хоть на секунду в себя прийти.
Сознание мутится. Но я слышу странный звук сквозь эту оглущающую вату.
Похоже на… плач…
До меня туго, но начинает доходить, что я творю.
Отшатываюсь назад, желая взглянуть на жену.
В слезах вся.
Блядь… Так и знал.
А еще… в крови.
Сердце снова глохнет. Теперь от ужаса.
Я навредил ей? Поранил? Слишком сильно кусал? Или это все топор проклятый?
Вскакиваю на ноги, ловлю свою жену в объятия, подхватываю на руки и выскакиваю в коридор:
— Прости… прости, милая…
Врываюсь в ванную. Включаю воду и усаживаю жену под теплые струи. Осторожно снимаю с нее остатки халата и давлюсь слюной от вида ее обнаженного тела.
В себя приди, придурок! Не время сейчас пялиться.
— Скажи мне, где болит? — встаю на колени перед ванной, принимаясь осторожно стирать кровь с ее тела, пытаясь обнаружить рану. — Может скорую?
— Полицию, — сухо выдавливает она.
— Что? — не сразу догоняю, о чем она. — Зачем?
— За попытку изнасилования, — цедит, и глазами своими красивыми в меня стреляет. Насмерть просто. В этот момент ненавижу себя еще сильнее, чем до этого.
— Малыш, прости, — раскаиваюсь за свою выходку, но выходит, что чисто символически, потому что у меня продолжает стоять, несмотря даже на муки совести о наличии которой я и не знал до недавнего времени. — Не знаю, что на меня нашло, я больше никогда…
— Я больше никогда, — перебивает она меня моими же словами, — никогда не желаю видеть тебя.
— Варюш…
— Мне не нужны твои извинения, — продолжает она ледяным тоном. — Обещания. Клятвы. Не нужна твоя помощь. И муж такой не нужен. Ты — мне не нужен! — отрезает, будто по живому. — Все, что я хочу — чтобы ты исчез.
Она глядит слишком строго. Непривычно. Будто это сейчас я ее ученик, которого она воспитывает. Хотя уверен, что на них-то она куда ласковей смотрит. А меня и воспитать уже не надеется. Ни капли прежнего тепла во взгляде. Лед.
И у меня даже аргументов в свою пользу нет. Я не прав. Облажался по всем фронтам. И просто не имею права спорить или защищаться. Да и мозги чет тупят сильно.
Однако предостережение докторши вдруг острее топора врезается в сознание: «если Варя действительно дорога, не трепите ей нервы».
Блядь, и что я натворил?..
Все испортил. Вообще все.
— Я сделаю как ты просишь, — хриплю, сдаваясь. — Исчезну и больше не появлюсь. Но только при одном условии, — знаю, что ни мне тут правила устанавливать, но это моя последняя надежда ей помочь.
Лезу в карман брюк, и достаю часы, которые одолжил у Стаса.
Они подключены к моему телефону, и если Варе станет плохо, то мне придет оповещение. Пока я буду искать ее карту это единственный способ присмотреть за ней.
Хочу было взять жену за руку, чтобы надеть часы, но она дергается в сторону и шипит яростно:
— К черту катись вместе со своими побрякушками! Шлюх иди обвешивай!
— Варь, это просто часы, — тихо говорю. — Они будут отслеживать твой пульс, на всякий случай.
— Просто уйди, — приказывает она зло. — Умоляю, уйди, Глеб!
— Я уйду, если позволишь надеть часы, — продолжаю настаивать. — И клянусь, пока они на тебе — ты меня больше не увидишь. Обещаю.
Она гневно выхватывает у меня умный гаджет и сама ловко надевает его на запястье:
— Доволен? — рявкает. — Теперь убирайся в ад!
Киваю. Больше не могу откладывать неизбежное. Я не имею права оставаться с ней. Ей от меня только хуже. А я сам соображать рядом с ней перестаю и боюсь снова сорваться, как только что.
— Прости, маленькая моя, — тихо хриплю я.
Хочу прикоснуться. И даже было руку протягиваю к ней…
Но тут же замираю. Стискиваю пальцы в кулак.
Нельзя.
Голова все еще шалит, и я просто не знаю, какие еще слова сейчас подобрать. Но чувствую, будто прощаюсь. И от этого мой собственный пульс шкалит.
Что, если и правда никогда больше не увижу ее?
Никогда не услышу ее голос? Смех такой любимый. Запах ее не почувствую. Тот от которого у меня срывает крышу, как от фетиша какого-то.
Что если она никогда не простит меня? Не подпустит больше к себе?
А еще хуже… если не смогу помочь ей? Не спасу? Не успею?
