Миллер смотрит на мою руку, затем срывает свою перчатку и протягивает ее мне.
— Просто надень ее.
— Я не возьму твою перчатку, — говорю я ему. — Я идиотка, которая бросила свою в снег. Это было глупо.
— Я не позволю тебе получить обморожение, — твердо говорит он.
— Я не надену твою перчатку.
— Отлично, тогда мы оба обморозимся, — говорит он, запихивая перчатку в рюкзак.
— Ты что, блядь, издеваешься? — спрашиваю я, уставившись на него. — Это просто нелепо.
— Я никогда не утверждал, что не сделаю этого.
Он такой невыносимый и такой милый. Наверное, я могла бы предложить одевать ее по очереди, но нет, это безумие. Я не надену его перчатку. Мы в тупике.
— Вот, — говорит он, протягивая свою голую руку, чтобы взять мою. — Девяносто восемь целых шесть десятых10. Идеально.
— Тыльная сторона твоей руки замерзнет, — возражаю я. Он ворчит на меня и засовывает наши сцепленные руки в свой большой карман.
Когда мы наконец достигаем вершины, то делаем это с соединенными руками в его большом теплом кармане.
Я не могу представить себе, как можно было добраться до нее другим способом.
Глава 12
Кит
ДЕНЬ 7: ПИК УХУРУ — ЛАГЕРЬ МВЕКА
От 18 000 футов до 10 000 футов
Спуск происходит молниеносно. Нам потребовалось шесть часов, чтобы добраться до вершины, и всего чуть больше часа, чтобы вернуться в лагерь, где мы провели прошлую ночь. Гравий скользит под нашими ногами — если бы Джеральд был здесь, я уверена, он бы сделал нам грозное предупреждение по этому поводу. Мы используем альпинистские палки, спускаясь и скользя вниз по склону. Это больше похоже на катание на лыжах, чем на пеший спуск, и это страшнее, чем все, что нам приходилось делать последние шесть дней.
Миллер, как обычно, сомневается в моей способности справиться с этим и держится в нескольких дюймах от меня. Однако сейчас я бы не хотела, чтобы он находился где-нибудь еще.
Все движутся в таком разном темпе, что он сам решает, когда нам двоим сделать перерыв, и оттаскивает меня к валуну. Только когда я сажусь, я понимаю, что мои бедра дрожат от напряжения. Никогда не думала, что спуск может быть настолько утомительным.
Он протягивает мне половину шоколадки.
— Не терпится попасть домой? — спрашивает он.
Я моргаю, глядя на него. Я думала, что буду с нетерпением ждать этого. Я думала, что буду отчаянно этого хотеть. Странно, но это не так.
— Я с нетерпением жду душа, настоящей кровати и любой другой еды, кроме рагу, — отвечаю я. — Но все остальное… — Я пожимаю плечами.
Он толкает меня локтем.
— У тебя внешность матери-супермодели и состояние отца-миллиардера, которое ты можешь потратить, и лучшее, что ты можешь сделать, — это пожать плечами?
Я дергаю плечом и снимаю балаклаву. Несмотря на холод, я уже вспотела.
— Моя жизнь — это вторник.
Он наклоняет голову.
— Хм?
— В четверг ты с нетерпением ждешь выходных, верно? — спрашиваю я. — Ты строишь планы. А потом наступают выходные. Пятница и суббота — это здорово. Вечер воскресенья навевает тоску, понедельник — сплошная рутина. Ты не хочешь вставать с постели. Вторник тоже отстой, но ты знаешь, что если будешь продолжать двигаться вперед, все может наладиться. Раньше моя жизнь была четвергом или даже пятницей. А теперь это вторник. Я не испытываю ненависти к своей жизни. Я просто двигаюсь по ней, ожидая четверга, который, кажется, никогда не наступит.
Он проводит языком по губам.
— А что будет четвергом? Свадьба с парнем, которого ты якобы любишь?
Я хмурюсь, не обращая внимания на его колкость.
— Я не знаю. Я не знаю, сделает ли свадьба мою жизнь четвергом. Или дети. Или карьера в компании. Ничего из этого не похоже на правильный ответ, но если не это, то что тогда? Мне просто оставаться в постели и надеяться, что жизнь будет идти своим чередом?
Он молчит. Может, он просто согласен с моим планом, хотя это кажется маловероятным. Когда Миллер соглашался с тем, что я делаю?
— Я люблю понедельники, — говорит он через мгновение, частично расстегивая молнию на куртке. — И вторники тоже. Знаешь, почему? Потому что я сам составляю свое расписание. Мне не нужно идти на работу, которую я ненавижу, поэтому все дни хороши. Когда я работал летом на отца, занимаясь этой рутиной, я был несчастен.
Я стону.
— Я думала, ты воспримешь мою аналогию немного более метафорично. Я не говорю о буквальной рабочей неделе.
— Я знаю. И я тоже. Я говорю о том, что, возможно, причина, по которой ты не можешь избежать вторника, заключается в том, что ты идешь по неверному пути, потому что ты живешь жизнью, в которой вторники — отстой. И ты продолжаешь пытаться воплотить в жизнь этот набор планов — выйти замуж за идиота и возглавить компанию, которая тебе не так уж интересна. А что, если дело не в том, что ты застряла в этой жизни, а в том, что это вообще не твоя жизнь?
Мои глаза закрываются.
— Я не имею ни малейшего понятия, что делать со своей жизнью вместо этого.
Его выдох шевелит мои волосы.
— Может, вместо того чтобы планировать свадьбу, тебе стоит попытаться разобраться в этом.
Я ничего не говорю, но во время этой поездки меня все больше и больше поражает, как сильно я скучаю по тому, что чувствовала с Робом. Я думала, что готова прожить жизнь без него, а теперь, глядя на обеспокоенное лицо Миллера, я не совсем в этом уверена.
В конце концов мы добираемся до Косово. Портеры радостно приветствуют нас, а по моему лицу катятся слезы.
Казалось, мы поднимались к вершине целую вечность, как будто это никогда не закончится, а теперь это случилось, и я хотела бы, чтобы у меня было больше времени. Не месяц. Даже не неделя. Еще несколько таких одновременно спокойных и тревожных, скучных и одновременно волнующих дней с ним.
Я смеюсь, смахивая слезы, и Миллер обнимает меня.
— Все в порядке, Кит, — говорит он, выхватывая у меня из рук бутылку с водой. — Переодевайся, пока я наполню ее.
Я ныряю в палатку и раздеваюсь, затем быстро вытираюсь и надеваю свежий базовый слой. Даже если мне до конца жизни не придется больше надевать потный спортивный бюстгальтер, это все равно будет слишком мало.
Миллер стучит по стойке как раз в тот момент, когда я забираюсь в спальный мешок, и я кричу, что он может войти.
— Полагаю, ты не собираешься предложить мне подобное уединение? — спрашивает он, ухмыляясь.
— Как ты догадался?
— То, что ты уже в спальном мешке, было первой подсказкой.
Я смеюсь и отворачиваюсь к стенке палатки.
— Я уже насмотрелась в прошлый раз, — отвечаю я, закрывая глаза. — Мне хватило.
Одежда, которую он снял, оказывается у меня за ухом.
— Ты уверена? — спрашивает он тихим рычащим голосом, и я сжимаюсь от этого звука.
В параллельной вселенной, в которой я не помолвлена, в которой он не любовь всей жизни моей сестры, я бы повернулась и посмотрела на него долгим взглядом.
А потом я бы потянула его на себя, и было бы совершенно неважно, что мы не принимали душ уже семь дней. Я была бы рада каждому его грязному дюйму.
Много раз.
— Уверена, — отвечаю я, но мой голос звучит хрипло и надтреснуто.
Я не уверена. Совсем.
Когда я слышу, как он забирается в свой спальный мешок, я поворачиваюсь в его сторону и снова разражаюсь слезами. Это просто от усталости я такая эмоциональная, но все равно неловко.
— Ты сделала это, Котенок, — говорит он, сжимая мою руку. — Я так горжусь тобой.
Я улыбаюсь.
— Я рада, что ты был со мной.
— Я тоже.
Когда мы просыпаемся два часа спустя, мы все еще держимся за руки.
Мы первые в палатке-столовой. Миллер улыбается, когда передо мной ставят тарелку с рагу.
