Любовь против измены (СИ) - Амурская Алёна

Никогда еще вынужденный тайм-аут‚ который часто выручал меня в сложных ситуациях, не заставлял терять терпение до такой степени. Кажется, впервые я начинаю понимать друга, когда тот бил копытом и творил какую-то дичь с женой из чувства бессильного бешенства от своего тупика.

- Сергей Иваныч, к вам тут Плохишев без записи... - голосок медсестры доносится словно издалека, еле пробиваясь через плотный мрак моих размышлений, а затем его перебивает другой.

- Что вы тут делаете?

Рядом возникает тот настырный мужик, новый супруг моей матери. Как его там... Олег. Зыркает враждебно и настороженно.

- А я обязан перед вами отчитываться? - хмыкаю я надменно.

- Вы...

- Проходите, Богомолов вас ждет, - робко вклинивается медсестра. - Второй этаж, кабинет двенадцать.

Кивнув, я направляюсь к лестнице. Олег чешет за мной почти вровень, абсолютно не обращая внимания на игнор. Чувствую, как сверлит меня взглядом сбоку, пытаясь понять, что у меня на уме и в каком я настроении.

- Аня сейчас в стационаре на два дня. Обследование проходит, - вдруг сообщает он. - Может, к ней сначала зайдете?

- Нет, - отрезаю я.

- Вам не кажется, что это неправильно - не поговорить с человеком прежде, чем начать копаться в его жизни?

Я молча пересекаю лестничный пролет второго этажа и коридор, пока не останавливаюсь у двери с табличкой "Богомолов Сергей Иванович, кардио-хирург”. Только потом поворачиваюсь к мужу моей матери.

- Не кажется. Я не люблю тратить время на лапшу, которую мне очень любят предлагать окружающие. Предпочитаю факты.

На физиономии Олега отражается смущенное понимание. Ну хоть этот дурачка невинного из себя не строит, и то ладно. Я криво усмехаюсь и, коротко постучав, толкаю дверь в кабинет врача. Худощавый длинный мужик в белом халате поднимает на меня глаза в толстых выпуклых линзах старомодных очков с коричневой оправой. Судя по тому, с какой скоростью он меня принял, мой папаша у него на слуху. И Богомолов сейчас в напряге, не зная, с каким мутным предложением я к нему притащился и каким боком оно для него выйдет.

- Я по поводу диагноза, - роняю лаконично. - Бессонова Анна Анатольевна. Моя мать. Что с ней?

Заметно успокоившись, Богомолов бросает на меня иронический взгляд и выразительно барабанит пальцами по своей визитке с надписью "Отделение кардиохирургии”.

- А что у нас здесь может быть еще?.. Сердце, молодой человек. Только сердце.

***

Выхожу и прислоняюсь к стене. Настроение уже давно пересекло минусовую отметку и болтается где-то на уровне подземной канализации. В горле застрял какой-то мерзкий горький ком, мешающий дышать. В нынешнем состоянии здоровья мать проживет максимум лет пять. Если повезет. Болезнь сердца у нее оказалась врожденная, прогрессировать начинала дважды. В этом году и двадцать лет назад. Тот год, когда ей сделали операцию, совпал с годом очень памятного мне развода. Тот самый год, когда она меня бросила с отцом и ушла к любовнику.

На вопрос, не отец ли оплатил операцию, Богомолов некоторое время мялся, листая свои бумажки, и в конце концов кивнул. Потом глянул на меня как-то странно и неохотно крякнул, что дополнительные расходы важного послеоперационного восстановления оплачены не были. И он подозревает причину рецидива болезни именно в этом. В недостаточно адекватной реабилитации на фоне огромного стресса.

- Какого стресса? - угрюмо спросил я его тогда.

- Так... из-за развода же, Марат Евгеньевич, - пробормотал кардиохирург и, неловко покосившись на меня, добавил: - Надеюсь, это останется только между нами... медсестры мне сообщили как-то о многочисленных истериках пациентки из-за общения с адвокатом вашего отца. Как я понял, она умоляла дать ей возможность поговорить с сыном, но не получила ее. После этого у нее сильно ухудшились показатели, и мы запретили любые посещения до ее выписки. Только ее нынешнего супруга допускали, он хорошо на нее влиял...

Где-то в глубине коридора громко звенит мобильный телефон, и звуки голоса его чем-то раздраженной хозяйки ввинчиваются в уши неприятно-визгливым тембром. Я морщусь и выхожу на лестничную клетку. Там вполне ожидаемо пасется Олег и весь подбирается при моем появлении.

- Вы знаете... - натянуто начинает он. - На самом деле в прошлом всё было не так, как могло бы показаться при однобоком рассмотрении, Марат Евгеньевич...

Неожиданно для себя я протягиваю ему руку и говорю:

- Просто Марат.

Глава 30. Блудный тесть

Плохиш

Взгляд мамы кажется таким беспомощным и робким. Совсем не таким мягко-любящим, каким он был в детстве и вспоминался по единственной фотографии, которая так и осталась лежать у меня в ящике рабочего стола. И теперь, когда я перестал отгораживаться от нее щитом враждебности, эта беспомощная робость царапает меня изнутри, словно колючка, которую ни выдернуть, ни даже нащупать. Она боится... меня. И всё равно не прячется за маской фальшивой отстраненности, как это сделали бы многие другие люди на ее месте. Просто сидит на своей больничной койке и смотрит на меня обреченно и жалко. Наверное, в ожидании того, что я в очередной раз пройдусь асфальтным катком по ее чувствам и мстительно раздавлю безоглядно открытое сердце.

Помедлив, я делаю шаг вперед и останавливаюсь возле какого-то убогого пластикового стула, который кто-то тут поставил для какого-никакого удобства посетителей.

- Присаживайся, Марат, - осторожно говорит мама.

Даже несмотря на ее боязливую настороженность, взгляд ее наполнен таким глубоким, чисто материнским любованием, что у меня в горле снова откуда ни возьмись спирает дыхание ебучий горький ком. Молча наклоняюсь, вроде как чтобы опуститься на стул... но в последний момент неожиданно для себя самого вместо этого неловко сгребаю мать в охапку и прижимаюсь лбом к ее плечу. Как распоследний маменькин сынок, которому срочно требуется очередная порция успокаивающих сюси-пуси. Чувствую‚ как она вздрагивает и облегченно вздыхает. Потом ласково гладит по голове до боли знакомым и родным жестом.

- Мама... - голос не голос, а хрип какой-то. - Мама, я ничего не знал. Прости меня.

- Я... никогда не хотела оставлять тебя добровольно, - у матери перехватывает дыхание, но она умудряется придать своим интонациям достаточно твердости, чтобы я смог наконец уловить в них давно забытую родительскую убедительность. Тот самый спасательный круг в детстве, который когда-то не давал мне утонуть под прессингом папаши. - Но моя вина в том, что я подписала договор о добровольном разводе с твоим отцом и взяла его деньги. Не прочитав его внимательно. А о том, что мне нельзя быть твоим опекуном я узнала гораздо позже... и уже ничего не смогла сделать. Если бы не Олег, не знаю, как бы выкарабкалась из того кошмара, в который окунулась сразу после операции. Верь мне... сынок! - вдруг срывается она с ровного тона и, стиснув мою руку, бормочет взахлеб: - Сыночек мой... Марат...

Та-а-ак. После разговора с лечащим врачом я думал, что уже разобрался с этим мутным делом, но папаша-таки сумел нанести мне новый удар. И при этом даже не напрягая и мизинца. Медленно поднимаю голову, заглядывая в повлажневшие от слез глаза матери. Всё еще красивые, но уже с сеточкой тонких морщинок в уголках. И в появлении половины из них, как минимум, виновен не только мой отец... Это и моя вина. Поспешил осудить. Поспешил отвергнуть и поставить крест на человеке, который был самим небом над моей головой.

- Мама, - с трудом проговариваю я, вглядываясь в ее бледное лицо, - разве не ты захотела с ним развестись и уйти к Олегу..?

Она тяжело вздыхает и отрицательно качает головой.

- Нет, Марат. Изначально Олег был мне просто коллегой по работе. Сошлись мы уже потом, когда он буквально вытащил меня с того света. Я жить не хотела, веришь?

В ее голосе столько смиренной усталости, что я сразу понимаю - это чистая правда. Не могу усидеть на месте. Злая энергия так и кипит в жилах, подмывая сделать хоть что-нибудь. Например, разбъебашить на хрен папашину рожу до кровавых соплей. Или хотя бы расхерачить нелепый пластиковый стул для посетителей об стену в пластмассовое крошево. Хоть что-нибудь, лишь бы унять проклятое чувство вины и ярость на весь мир. Но нельзя... Маму испугаю.