Запретный плод. Невеста в залоге (СИ) - Смит Альма

Я сделала шаг, потом другой, и пошла прямо к нему. Сердце колотилось, но дыхание было ровным. Я подошла и остановилась в двух шагах. Он не двигался, просто смотрел на меня. Его глаза, серые и все такие же пронзительные, скользнули по моему лицу, по моей строгой блузке, по папке с документами в моих руках.

— Алиса, — сказал он. Просто. Без приставки «здравствуйте» или «привет». Как будто мы виделись вчера.

— Что вы здесь делаете? — мой голос прозвучал холодно, ровно, как я и тренировалась.

— Ждал тебя.

— Зачем? Чтобы предложить очередную клинику? Или, может, оплаченный отпуск? Я же сказала вашему посыльному — мне ничего от вас не нужно.

— Я знаю. Игорь передал. Это не про деньги. Это про другое.

— У нас нет ничего «про другое». Наши счеты закрыты. Вы сказали сами.

— Я ошибался, — он произнес это тихо, но так, что слова прозвучали громче любого крика. — Счетов не закрывают. Их либо оплачивают до конца, либо несут с собой. Я нес свой. И понял, что несу его неправильно.

Он оттолкнулся от стены и сделал шаг ближе. Я не отступила.

— Пойдем куда-нибудь. Поговорим. Не здесь.

— Я не хочу с вами никуда идти. Скажите, что хотите, и уйдите.

— Я не могу сказать это на улице. И ты не захочешь, чтобы это услышали посторонние. — В его голосе прозвучала знакомая, железная нота, но в ней не было приказа. Была… просьба. — Пожалуйста.

Это «пожалуйста» обезоружило меня сильнее любой угрозы. Я никогда не слышала, чтобы он его произносил. Я молча кивнула. Он повел меня не к машине, а в маленький, неприметный парк через дорогу от офисного центра. Мы сели на лавочку в стороне от дорожек. Между нами лежало полметра пустого пространства, но оно казалось бездонной пропастью.

Он молчал, глядя на закат, окрашивающий небо в грязно-оранжевые тона. Я ждала, сжимая в руках папку, как щит.

— Я уезжаю, — сказал он наконец. — Навсегда. В Швейцарию. Дела передал, компании продал или отошел от управления. Здесь мне больше нечего делать.

Я промолчала.

— Макс… — он сглотнул. — Макс не простил. И не простит. Мы говорим. О делах. О чем угодно. Но не об этом. Не о тебе. Между нами — вечная стена. И это моя вина. Только моя.

Он говорил не для того, чтобы вызвать жалость. Он констатировал факты, как всегда. Но теперь в этих фактах была личная, невыносимая горечь.

— Зачем вы мне это говорите? Чтобы я почувствовала себя лучше? Поздно.

— Не для этого. Я говорю, чтобы ты поняла контекст. Я проиграл. Во всем. Войну с сыном. Войну с собой. Единственное, что у меня осталось… это возможность сделать одну последнюю вещь правильно. Исправить одну ошибку. Не все. Одну.

Он повернулся ко мне. В его глазах не было прежнего огня. Была глубокая, иссушающая усталость.

— Я следил за тобой. Знаю, где ты работаешь. Где живешь. Что учишься. Я знаю, что ты отказалась от денег. Знаю, что выкарабкиваешься сама. — Он сделал паузу. — Я горд тобой.

Эти слова ударили меня, как физический толчок. От неожиданности и абсурда. Я засмеялась — коротко, сухо, безрадостно.

— Горды? Вы? Человек, который меня сломал? Это новый уровень цинизма?

— Нет. Это признание. Ты оказалась сильнее, чем я рассчитывал. Сильнее, чем я. Я пытался сделать из тебя свою копию. Холодную, расчетливую. Но ты взяла от меня только инструменты. А душу… душу оставила своей. И эту свою душу ты заставила выжить в аду, который я тебе устроил. Это… достойно уважения. Даже от такого, как я.

Я смотрела на него, не веря своим ушам. Он не пытался манипулировать. В его словах не было лести. Была та самая, страшная честность, которую я ненавидела и которой не могла не верить.

— И что теперь? Вы пришли проститься? Получить благословение? — в моем голосе зазвучала горечь.

— Я пришел предложить сделку. Последнюю. — Он достал из внутреннего кармана пиджака длинный конверт и положил его на лавочку между нами. — Это не деньги. Это документы. На квартиру. Небольшую, две комнаты, в центре, но в старом фонде. Она оформлена на офшорную компанию, которую невозможно отследить до меня. Юридически она чиста. Ключи и все документы здесь.

Я уставилась на конверт, как на змею.

— Еще одна попытка откупиться? Только уже не наличными, а недвижимостью? Оригинально.

— Это не откуп. Это возврат долга. Того самого, первого. За царапину на машине. Ты заплатила мне за нее своей жизнью, своей болью, своим падением. Это неправильная цена. Справедливая цена — ремонт и моральный ущерб. Квартира — это переплата, но другого способа вернуть тебе хоть что-то у меня нет. Это не подарок. Это… реституция.

Он говорил спокойно, но я видела, как напряжены его пальцы. Для него это было сложно. Признавать свою неправоту, предлагать что-то без гарантии, что это примут.

— Зачем? — прошептала я. — Чтобы вам стало легче?

— Чтобы у меня было право уехать. Зная, что я оставляю тебя не в подвале и не за мойкой, а в твоем доме. Чтобы это был мой последний поступок здесь. Не бегство. А исправление. Пусть символическое.

Он встал, глядя на меня сверху вниз. В последних лучах солнца его лицо казалось вырезанным из старого, потрескавшегося камня.

— Решение за тобой. Ты можешь взять конверт. Переоформить на себя, когда захочешь. Продать и купить что-то другое. Или выбросить его в первую урну. Это теперь твое. Как и вся твоя жизнь. Я больше не имею к ней никакого отношения. И никогда не буду иметь.

Он повернулся, чтобы уйти.

— Подождите.

Он замер.

— Вы следили за мной. Все это время.

— Да.

— И что вы увидели?

Он обернулся, и в его гладах мелькнула тень чего-то, что могло быть печалью.

— Я увидел, что проиграл. Не только сына. Я проиграл тебя. Потому что та, которая выжила, та, которая стоит сейчас передо мной… она мне уже не принадлежит. Ни как долг, ни как ученица, ни как… ошибка. Она свободна. А я… я остаюсь с тем, что натворил.

Он смотрел на меня еще несколько секунд, будто пытаясь запомнить. Потом кивнул — коротко, как отдавая честь — и пошел прочь. Его фигура быстро растворилась в вечерних сумерках.

Я сидела на лавке одна, с конвертом на коленях. Внутри все было пусто и тихо. Не было ярости. Не было ненависти. Не было даже облегчения. Было странное, леденящее ощущение… завершения.

Он пришел не за прощением. Он пришел закрыть гештальт. Для себя. Он признал свое поражение. Признал мою силу. И предложил не подачку, а… компенсацию. Извращенную, запоздалую, но попытку вставить на место последний вырванный кусок пазла.

Я взяла конверт, вскрыла его. Внутри лежали ключи, документы на квартиру, выписки, карта с адресом. Все выглядело предельно реальным. Это не был фантом. Это была твердая земля под ногами, которую он, по своему чудовищному разумению, пытался мне вернуть.

Я не знала, что чувствовать. Благодарность? Невозможно. Ненависть? Она куда-то испарилась, сгорела в пепле всего пережитого. Оставалась лишь усталость. И понимание.

Он уходил. Навсегда. Оставляя после себя шрамы, разрушенные жизни и эту квартиру как памятник своему гигантскому, трагическому эгоизму. Он пытался заплатить по всем счетам, как умел. Деньгами, недвижимостью, признанием. Но некоторые счета деньгами не оплатишь. Некоторые раны не заживают. Некоторые проигрыши не отменить.

Я положила конверт в свою папку. Я не знала, что сделаю с ним. Возьму ли я эту квартиру? Приму ли этот последний, абсурдный жест? Или сожгу все в порыве той самой, уже остывшей ярости?

Пока я знала одно: он ушел. По-настоящему. На этот раз он не наблюдал из тени. Он стер себя из уравнения. Оставив меня наедине с самой собой. С моей свободой. С моими шрамами. С моим будущим, которое теперь было только моим.

Я поднялась с лавки и пошла домой. В пустую, тихую комнату, которая была моим убежищем. Конверт с документами на чужую, возможно, мою будущую квартиру лежал в папке, тяжелый и неумолимый, как приговор. Но приговор уже не ему. Мне. Приговор к жизни. К той жизни, которую мне предстояло строить дальше. Без него. Без его уроков, без его угроз, без его разрушительной «заботы».