Ковбой без обязательств (ЛП) - Рене Холли

Ноги ныли, когда я пересекла кухню и плюхнулась на стул напротив.

— Хочешь, помогу?

Брови Джун сошлись, рот перекосился.

— Мило с твоей стороны, но этот бардак не распутать. Безнадежное дело.

— Ничего не безнадежно, — сказала я, потянувшись к ближайшей стопке. Подняла древний счет за воду и показала ей. — Какой тут принцип? По датам или по темам?

— Принцип? — фыркнула Джун, стягивая очки. — Забавно. Я просто кидаю все в коробку.

— Господи, Джун. — Я пролистала стопку и вытащила пожелтевший гарантийный талон на холодильник, которого у нее уже давно не было. — Ты же знаешь, что не обязана хранить каждый клочок бумаги, который когда-либо попадался тебе на глаза. Некоторые вообще пользуются штуками под названием компьютеры. — Я пошевелила пальцами в воздухе, как фокусник, вызывающий редкий артефакт.

— Не нужен, — упрямо ответила она, подняв руки и показывая мозолистые ладони. — Компьютеры для тех, кто не умеет работать руками.

— Зато картотечные шкафы — для всех, — я перебирала выцветшие чеки и банковские выписки, настолько старые, что чернила еле читались. — Пожалуйста, дай мне тут порулить, пока бумажная лавина не похоронила нас обеих. Ты угробишь «Джемы Джун» еще до запуска.

Джун фыркнула и скрестила руки.

— Ладно, городская девчонка, вперед. Но вспомни, как ты «починила» мой холодильник, и я потом не могла найти ни черта. — Она кивнула в сторону холодильника. — Я так и не нашла горчицу.

— Ты еще спасибо скажешь этой городской девчонке, когда налоговая не будет ломиться в дверь. А та горчица была просроченной.

Джун гортанно рассмеялась, так, что смех заполнил всю кухню. От этого тепла что-то отпустило в плечах, и я взялась за дело, начиная сортировать.

Прошел час, а может и больше, пока мы перебирали десятилетние письма, счета и документы. Попалась газетная вырезка с обведенным моим именем — я тогда попала в список отличников. Потом — фотография меня и Хантера. Мне там было не больше двенадцати. Хантер худой, нескладный, с брекетами на зубах и широкой улыбкой в камеру. Я достала телефон, сфотографировала снимок и отправила Мэгги.

Блэр: Лови. На случай, если когда-нибудь понадобится шантаж.

Ответ от Мэгги пришел почти сразу.

Мэгги: Черт возьми. Скажи, что это Хантер, а не Кольт.

Блэр: Он самый.

Я отложила фотографию в сторону и наткнулась на старые открытки ко дню рождения от мамы. Ее почерк был узнаваем, несмотря на годы. Я провела пальцами по знакомым завиткам букв и по легкому размазыванию чернил там, где она тянула мизинец, когда писала.

Глаза защипало от слез, и я почти забыла, что Джун здесь, пока она не прочистила горло.

— Руби лучше. Температуры нет с поздней ночи.

— Да, — я кивнула, сосредоточенно выравнивая уголки стопки чеков. — Я написала Кольту утром.

Глаза Джун поверх очков встретились с моими, одна бровь поползла вверх.

— Ты переписываешься с Кольтом?

Пальцы неловко задели бумаги, несколько листов скользнули по столу, но я тут же собрала их обратно.

— Это не… Я просто хотела узнать, как Руби. Я взяла его номер из твоего телефона, когда забирала ее вчера.

— Угу, — протянула Джун, и это знающее «угу» заполнило кухню. Я молилась, чтобы она не стала расспрашивать дальше. Мои мысли и так были в полном беспорядке.

Я писала Кольту не только сегодня утром. Я проверяла, как Руби, несколько раз за ночь, и каждый его ответ приносил странную смесь тепла и тревоги. Я до сих пор ощущала призрак его руки у себя на шее, когда он показывал новые веснушки на коже. Он касался меня уже не так, как раньше — не той легкой, рассеянной собственнической нежностью, от которой я чувствовала себя единственной девушкой на свете. Теперь он был осторожен, не позволяя пальцам задерживаться слишком долго.

Сцена вчерашнего дня снова и снова прокручивалась в голове, как заевшая пластинка. Он снял Руби с моей груди и бережно поднял ее на руки. И все это время не сводил с меня глаз, глядя так, будто я была чем-то опасным, от чего ему нужно себя защищать.

Опасной.

Он уже называл меня так раньше. Тогда, в выпускном классе, в его грузовике. После того как я устала от нашего бесконечного кружения друг вокруг друга, от напряжения, которое росло день за днем, пока я едва могла дышать. Я перелезла через потертое сиденье, оперлась коленями по обе стороны от него и увидела, как темнеет его взгляд.

— Черт, Блэр, — прошептал он тогда, его руки зависли у моих бедер, не решаясь коснуться. — Ты чертовски опасна.

Но теперь все было иначе. Теперь он видел во мне угрозу хрупкому миру, который с таким трудом собрал для себя и Руби.

Это слово застряло внутри, и я не знала, что с ним делать. Часть меня хотела снова рискнуть с ним. Хотела увидеть тот жар в его взгляде — по правильным причинам, по старым причинам.

Но была и другая часть. Та, что научилась держать сердце под замком. Она знала, как быстро этот жар может сжечь все вокруг. И я не позволю Руби пострадать из-за меня.

Я годами превращала себя в девушку, которая не влюбляется в мужчин в сапогах, с мощными бедрами и чертовыми усами. Но одного его взгляда хватило, чтобы я снова оказалась в самом начале.

Кольт был дурной привычкой, в которую я легко сорвусь, если не буду осторожна.

Я сделала вид, что не замечаю, как Джун меня изучает. Потянулась к очередной стопке и начала машинально сортировать бумаги, перелистывая документы большим пальцем и раскладывая их по аккуратным категориям. И тут взгляд зацепился за плотный конверт. Я подсунула пальцы под клапан и вытащила бумаги.

Договор доверительного управления.

Дата вверху относилась к тому году, когда мама заболела. Я быстро пробежала страницу, не вникая, пока взгляд не зацепился за два имени. Оуэн и Луиза Кэллоуэй.

Я уставилась на имена родителей Кольта, аккуратно напечатанные внизу страницы рядом с именем Джун. Над ними — все три подписи. Чернила расплылись, и мне пришлось моргнуть, чтобы снова навести фокус.

Почему они были в документах на дом моей бабушки?

Я пыталась вытащить из памяти хоть какое-то воспоминание об этом, но не было даже намека. Ни шепота. Но тогда я была подростком и целиком погружена в потерю мамы.

Я была поглощена Кольтом и тем, что он казался единственным, что удерживало меня на плаву.

Я перевернула следующую страницу, и там появилось имя моей мамы, зажатое между юридическими формулировками и печатями нотариуса. Это был не просто договор. Это был кредит. И не маленький. Цифры уходили далеко за сотню тысяч, и челюсти сжались, когда до меня дошло, какой ценой удалось удержать наш дом, нашу жизнь, когда мама заболела.

А Кэллоуэи стали поручителями. Они заложили свою землю вместе с нашей.

Как я могла не знать? Конечно, я понимала, что лечение стоило дорого. Но ни мама, ни Джун никогда не показывали, насколько все было плохо.

Я вспомнила, как мама сидела за этим кухонным столом, смотрела в окно с улыбкой, которая не доходила до глаз, и говорила мне не волноваться. Тогда часть меня ей верила. Мне нужно было верить. А другая часть видела правду в том, как дрожали ее пальцы вокруг кружки с кофе. Я выбрала утешение лжи вместо ужаса того, что могло быть впереди.

И это было глупо.

Я держала бумаги, пока внутри боролись злость и благодарность. Пыталась представить гордую и упрямую до самой сути Джун, просящую помощи у Кэллоуэев. Я знала, что мистер Кэллоуэй и Лу согласились бы без малейшего колебания. Не имело значения, что их жены дружили почти всю жизнь. Кэллоуэи были хорошими до самого основания.

Они подписали этот документ, рискнули ранчо, в которое вложили всю жизнь, лишь бы моя семья выжила, чтобы у мамы появился шанс. Они связали свое наследие с нашим. Поставили на кон каждый столб забора, каждый акр собственного будущего. У меня перехватило дыхание, когда это осознание накрыло. Если бы что-то пошло не так, под ударом оказалась бы и их земля.

Я задумалась, знал ли Кольт. Понимал ли он, чем его семья рискнула ради моей.