– Зачем? – бубнит Богдан Олегович.
Видать, сильно лбом о Сухоноса ударился.
– Сейчас все объясню, – шепчу тихо. – Опускай лестницу.
– Вот ты придумала, – Сомов со вздохом опускает на пол обе мягкие коробки с маминым шмотьем. Дергает рычаг, приводя в движение ступеньки. И когда металлическая громадина опускается, первым поднимается наверх. – Я жду объяснений, Маргарита, – заявляет строго.
– Сейчас, – поднимаюсь следом.
Сразу прохожу в самый дальний угол чердака. Если я не путаю… А я не путаю!
– Дася! Поднимай наверх баулы и закрывай дверь, – командую я, устремляясь к старой пыльной хельге, выставленной сюда за ненадобностью еще моим отцом.
Лихорадочно открываю дверцы и ящики. Сначала наверху. Ловлю хлам, падающий мне на голову. А затем шарюсь внизу. Не самое приятное дельце.
Но в борьбе с Сухоносом все средства хороши.
Сажусь на корточки, заглядываю в каждый пыльный ящик. И, наконец, нахожу то, что искала. Обычную коробку из-под бумаги. Старую, потрепанную. Но бесконечно знакомую.
Йес! Йес!
Твою мать, Аркаша! Как же я раньше не сообразила.
– Вот, смотри! – вытягиваю свой трофей из хельги. Коробка глухо плюхается к ногам Сомова. Обдает нас облаком пыли.
– Что это? – оторопело тянет Богдан Олегович. Отряхивает светлый пиджак. Но, кажется, уже начинает понимать.
В глазах появляется блеск охотника, преследующего дичь.
– Архив молодого Сухоноса! – торжественно шепчу я. – Аркашка дотошный хрен. Всегда вел учет доходов и расходов. Сдается мне, тут нам есть чем поживиться.
Открыв коробку, перебираю толстые тетради формата А3.
– Думаешь, тут будет что-то путное? – с сомнением тянет Сомов.
– Не думаю. Я точно уверена. Помнишь, как у Бальзака? – спрашиваю с придыханием. – В основе каждого большого состояния лежит преступление.
– Навряд ли он так подробно записывал, – пожимает плечами Дася. Встает на ноги и снова отряхивается. Чистоплотный мой. – Но в твоей версии есть доля истины. Спустить коробку вниз нетрудно… – размышляет вслух.
– Три коробки, – поправляю я, поднимаясь на ноги. – Для отвода глаз придется прихватить парочку моих с выкройками и вязанием. Мама ничего проверять не будет, но я ей сама покажу. На всякий случай.
– Штирлиц ты мой доморощенный, – порывисто прижимает меня к себе Сомов. Вторгается в рот языком, заставляя дрожать.
– Нужно торопиться, пока мама не поднялась, – шепчу, пряча лицо на груди у Даси.
– Я ж и говорю, Штирлиц, – смеется он и звонит кому-то. – Саша, поднимайся сюда. Маргарита Николаевна меня умотала. Нужно поднять еще баулы и спустить ее какие-то коробки с рукоделием. Только иди быстрее, а то она тут полчердака вынесет, – ржет он в трубку.
А я в который раз внимательно оглядываю содержимое хельги. Бабушкины вазочки. Простые, незатейливые стеклянные конусы с рубчиками. Как же мне они нравились. И эта хельга [4] тоже!
Провожу пальцами по латунной индийской пиале с замысловатым красным орнаментом. Стучу ногтем, как и в детстве. Жду, когда вазочка запоет. Но в ответ слышу глухой звук.
Машинально опускаю руку внутрь. Провожу подушечками пальцев по старому сморщенному дерматину. Достаю маленький блокнотик с пожелтевшими страницами.
О, мама дорогая! Ну надо же!
Открываю рот на полувздохе и, заслышав шаги, инстинктивно прячу блокнотик в карман джинсов.
– Что там? – тихо интересуется Дася.
– Потом, – отвечаю еле слышно. А сама бегу навстречу Сомовской охраноте.
– Куда ставить, Маргарита Николаевна? – оглядываются по сторонам Саша и Артем.
– Вот сюда, на полку, – указываю на стеллаж.
Слышу снизу мамин голос.
– Маргарита! Там еще остались коробочки!
– Мам, я знаю! Сейчас мы за ними спустимся! – кричу в голос.
– Хорошо, – совершенно спокойно отвечает мама. – Я буду на террасе. Сегодня изумительная погода. Прекрасное освещение. А я тут время с вами впустую трачу…
– Марина Павловна, не волнуйтесь. Все под контролем. В следующий раз мы приедем в дождь! – зычно отзывается Дася. Но ему никто не отвечает. Мама уже ушла, не удостоив нас вниманием.
Надо рисовать стопятьсотый пейзаж. Озеро и облака. Озеро и цветы. Да мало ли…
Как Клод Моне рисовал полжизни кувшинки, а Айвазовский – море, так и моя мама вот уже десять лет рисует один и тот же вид, открывающийся с террасы дома.
Озеро, деревья, цветы. Все, что попадется в поле зрения. Одно и то же изо дня в день, из года в год. Благо все эти шедевры отлично продаются в нашем городском саду, где у матушки своя прибитая годами точка и свой агент тетя Люба.
Может, мою Марину Павловну трудно сравнить с Айвазовским. Но в бизнесе она понимает. Зачем придумывать что-то новое, если нарыла золотую жилу?
– Мам, мы уезжаем! – кричу, выходя последней из дома.
– Захлопни калитку, Маргарита! – слышится приказ.
Раньше я расстраивалась. А сейчас… Слава богу, мама не вышла. И даже не догадывается, какой компромат мы с Дасей вывезли из ее дома. Теперь Сухонос точно получит по крысиной морде!
Глава 37.
Новости в Агдальске разносятся молниеносно, как пламя, стоит только поднести к сухостою спичку. Сразу затрещит, замельтешит огоньками и обернется самым настоящим пожаром.
Так и сплетни разлетаются в нашем тихом провинциальном миллионнике.
Не успели мы с Дасей заехать к маме и пошустрить у нее на чердаке, как оба наших телефона обрушиваются звонками. Первым, естественно, звонит Рем.
– Маргарита, это правда? – бубнит в трубку. – Хорошо, Богдан предупредил. Успели остановить первый благотворительный взнос. Саныч уже звонил. Блеял что-то. Типа ты сама ушла. Закапризничала, – пересказывает он кратко разговор с Курантовым.
– Нет, Рем, это наглая ложь, – вздыхаю я. – На моем увольнении Сухонос настоял. Киселев его поддержал… Саныч сдался. А теперь остался без денег, вот и придумывает всякую ересь.
– Ну, я понял, – досадливо роняет Рем. – Кругом одна ложь и профанация… Держись, Марго. Богдану привет! Он у тебя классный… Наша семья за него обеими руками.
– Спасибо вам, – сглатываю слезы.
Заканчиваю разговор, а у Сомова его трубка надрывается.
– Губер! – беззвучно шевелит губами. – Да, Глеб, – откликается бодро. – Что, Маргарита? Да, ушла из этого борделя. Там же народ вконец оборзел. Никакой дисциплины и морали. Все трахаются как кролики, бухают на работе… Ну кто? Курантов тот же. Нормальному порядочному человеку там не место. Я не удивлюсь, если там бюджетные деньги пилятся. Иначе зачем нужны спонсоры? Не знаешь? Вот и я не знаю! – выговаривает сварливо. – Ладно, Глеб, давай… Тут Яська звонит. Может, хочет меня еще из ведра окатить… – ржет в трубку.
А у меня глаза на лоб лезут. Так можно? Да? Оборвать беседу с Портнягиным из-за вздорной сестры?
– Ну, привет, – выдыхает Богдан Олегович в трубку. – Ты там соскучилась, что ли?
Стараюсь не прислушиваться. Но женщина командирским тоном отчитывает Сомова и просит сделать со мной интервью.
Что-о-о? Это Ярослава Штейн? Самая скандальная журналистка области? Серьезно?
– Нет, Ясь, не сейчас, – бурчит недовольно Дася. – Я вас познакомлю со временем. Договоримся об интервью. Да, только тебе даст. Эксклюзив, гребаный крот.
И отбив звонок, смотрит на меня довольно.
– Я тебя Яське продал. Должна же быть от нее хоть какая-то польза?
– Наверное, – пожимаю плечами я. – Если просто про уход из театра, то я никаких интервью давать не собираюсь. Но я хочу устроить настоящее шоу. А перед ним устроить прогрев. Вот интервью как раз подойдет. Что думаешь?
– Вот именно настоящее шоу? – сосредоточенно тянет Дася.
– Да! Такое, чтобы стены театра дрогнули. Я сама выступлю режиссером… А ты… – заговорщицки шепчу на ухо. Описываю коротко свою задумку.
– Ты – гениальная моя девочка, – целует меня в нос Сомов. – Я за любой кипиш. Твой верный солдат, – еле слышно признается он. Опаляет край уха дыханием.
