Что бы сделала Робин?
На журнальном столике рядом со мной лежат мой кожаный бумажник и ключи от арендованной машины. Рядом с ними поблёскивает ключ от гостевого дома Ларков.
Я закрываю глаза и пытаюсь вздремнуть ещё, а когда просыпаюсь через час с хоть немного большей энергией, я собираю наши чемоданы.
Когда я закатываю чемоданы в квартиру Беверли, утренние лучи пробиваются сквозь не совсем белые шторы. Оранжевый солнечный свет заливает комнату, уже наполненную теплом.
Это напоминает мне дом моей бабушки, где я проводил ночи, пока родители были заняты тем, что делало их счастливыми и не включало меня. Она тоже не очень хотела меня видеть в доме, выталкивая меня за хлопающую экранную дверь с утра пораньше, чтобы я шёл играть, и не впуская обратно, пока солнце не садилось. В этом месте, кажется, воспоминания добрее.
Ава направляется прямиком к куче игрушек в углу — кубики, машинки, пластиковые лошадки, Барби… они собраны рядом с детской кроваткой-палеткой, застеленной розовыми простынями с принцессами. Уголок моего рта изгибается в улыбке, и весь холод, который я чувствовал снаружи, смывается теплом в груди. Ничего из этого не было здесь прошлой ночью. Я уверен, что этот угол был создан специально для Авы. Она без колебаний хватает маленькую красную машинку и гоняет её по ковру-городу.
На диване лежит пара коробок с подгузниками. Рядом — маленький столик с лампой и подарочным пакетом. И наконец, за дверью — ореховое вертикальное пианино.
Забавно, как быстро я подхожу ближе, будто инструмент зовёт меня по имени. Я прислоняю гитару, висящую за спиной, к дивану и сажусь на банкетку. Я нажимаю одну клавишу. Она звучит, разносясь по комнате и проникая глубоко в грудь. Похоже на дом.
— Папа! — зовёт меня Ава. Я подн имаю глаза. Её крошечная рука машет. Я отвечаю жестом, и она снова поворачивается к своей машинке. Всё, что ей было нужно, — поздороваться. Я улыбаюсь, глядя ещё несколько мгновений на то, как она сосредоточена, как та маленькая точка в уголке её рта так похожа на Робин.
Что ж ты не пишешь, Харви?
Робин всегда была такой настойчивой. Если хочешь что-то сделать — просто сделай. Она обычно говорила это перед тем, как сесть на мотоцикл, или прокатиться на американских горках, или прыгнуть с парашютом. Она просто делала.
Что ж ты не пишешь?
Звук захлопнувшейся вдалеке двери возвращает моё внимание. Я отодвигаю выцветшие шторы и выглядываю в окно. По гравийной дорожке от главного дома идёт Беверли с кружкой в одной руке, ноутбуком и блокнотами в другой и маленькой тарелкой, накрытой фольгой, наверху.
Я оглядываю её наряд: оранжевые вельветовые брюки. Выцветшая футболка с изображением куклы-носка с надписью Puppet Jam 2018. И огромное фиолетовое пальто из искусственного меха, от которого Беверли сама похожа на куклу.
Я сдерживаю усталую улыбку.
Она хрустит гравием у нашей двери и стучит, прежде чем приоткрыть её. Беверли сияет.
— Доброе утро, Харви! — Только ей под силу быть такой бодрой рано утром. Но когда я присматриваюсь, я вижу тёмные круги и под её глазами.
Хм.
Беверли переступает порог, и Ава мгновенно перестаёт толкать машинку, вместо этого глядя на нашу новую гостью.
Беверли машет.
— Привет ещё раз, мисс Ава.
Ава моргает, затем говорит:
— Привет, Би.
— Привет, Эй, — повторяет Беверли.
Улыбка Авы дёргается.
— Привет, Би.
— Привет, Эй.
— Привет, Би.
— Она будет делать это вечно, если позволить, — вставляю я.
Беверли ухмыляется.
— Я тоже. — Она показывает на моё место у пианино. — Я забыла, что ты сказал, что играешь.
— О, — говорю я, отворачиваясь. Я отвлёкся на Беверли и их перепалку. Это кажется более пугающим. — Да, играю.
Я встаю, но она качает головой.
— Не останавливайся из-за меня.
— Нет, я закончил пока. Я играю больше, чем должен.
— Почему ты не должен играть на пианино? — спрашивает она, поднося кофе к губам.
— Пианино не приносит наград.
— Я могу назвать десять человек с ходу, которые получили награды благодаря игре на пианино.
— Да, но я парень с гитарой.
Она щурится.
— Кто сказал?
— Это просто известный факт.
Она хмыкает.
— Ты мог бы получать награды и на пианино. Ты получаешь награды всё время.
Я выдыхаю воздух через нос.
— Ты говоришь так, будто это легко.
— Разве ты не номинирован на награды в этом году?
— Ну да, но это всего лишь какой-то сингл для какого-то фильма.
— Для какого фильма?
Я пожимаю плечами.
— Какой-то триллер или драма. Не уверен.
— Видишь? Ты выигрываешь так много, что даже не знаешь, за что.
Она дразнится. Даже со следами бессонной ночи она всё равно остра. Хотел бы я быть таким же собранным, как она.
— Наверное, — соглашаюсь я.
— И это не связано с пианино?
— Ты вообще слушала мою музыку? — Как только я это говорю, слова звучат так высокомерно, что я разрываю зрительный контакт. Я вымотан, что делает меня ещё более резким, чем обычно. Я пытаюсь исправиться: — Хотя бы немного?
Я не знал, что может быть ещё хуже.
— Немного, — говорит она. — Это… певец-автор… гитара… так? — гадает Беверли.
Джимми был бы в ужасе от этого разговора. Он считает, что всегда нужно продавать свою музыку. Называйте меня мазохистом, но мне почти нравится, что она ничего не знает обо всём этом.
Она скрещивает руки.
— Я так понимаю, твоя музыка — обычно не детские песни?
— Ты всегда задаёшь так много вопросов?
Она смеётся, затем её выражение меняется, когда она щёлкает пальцами.
— О! У меня кое-что для тебя. — Беверли тянется к своей небрежной стопке и протягивает мне тарелку, накрытую фольгой. — Утренние блинчики, любезно предоставленные моей мамой. Они сейчас в кафе, но она испекла их до их ухода.
Я беру их, поднимая фольгу. Теплоизоляция сохранила блинчики тёплыми, пахнущими свежим сиропом. Как ищейка, Ава вдыхает аромат.
— Хочешь блинчиков, малышка? — зову я.
— Блинчики! — говорит она, поднимаясь на ноги. Ава ковыляет ко мне, её руки дико размахивают в волнении. Она ведёт себя так, будто спала не больше часа. Я ставлю тарелку на пол и рву блинчики на кусочки поменьше. Она плюхается и начинает есть сразу.
— Передай спасибо родителям.
— Конечно. — Беверли затем облизывает губы, прежде чем сказать: — Так… я, собственно, пришла поговорить о делах, если не возражаешь?
— Вовсе нет.
Она падает на диван, хватает ноутбук и открывает его. Её пальцы с облезшим лаком — теперь зелёным — стучат по клавишам, почти будто она была в середине мысли в документе до того, как пришла. Её колени подпрыгивают. Она отпивает из дымящейся кружки и ставит её.
— У меня есть готовый сценарий, — объявляет она.
— Отлично. — Это звучит не воодушевлённо. Я ужасно справляюсь.
— Он немного сыроват, но я думаю, он готов для музыки, если ты готов.
— Давай! — зовёт Ава.
Беверли улыбается.
— Верно, Эй. Давай.
Но внезапно я отвлекаюсь на то, как изящно выглядит запястье Беверли, держащее ручку кружки, когда она снова поднимает её. Маленькая выступающая косточка, ведущая к нежным сухожилиям на тыльной стороне ладони. Простое кольцо на среднем пальце. Россыпь едва заметных веснушек.
На журнальном столике лежит блокнот в спирали, уже развёрнутый на заполненной странице. Бумага — мешанина заметок разных цветов, набросанных цветными карандашами и маркерами. В одной секции — небольшой набор абзацев. Обрывки однострочных шуток. А на полях — маленькие наброски птиц-кукол. Это похоже на взгляд в другой, более красочный мир. Совсем не похожий на мой.
— Что это всё? — спрашиваю я.
Она пожимает плечами, но это похоже на притворную небрежность. Её быстрый ответ говорит, что она очень осознанна.
