— Хорошо сказал про бандита, — шипит он, приподнимая Глеба над полом. — Значит, можно не ограничиваться цивилизованными методами.
Одним движением он выносит его в коридор и с размаху швыряет в стену. Дверь закрывается. За ней раздаются крики врача, Саша пытается оправдаться. Мама наблюдает в окно: Глеб, бледный, затравленный, пятится к своей машине. Саша что-то говорит ему, затем хлопает дверью авто. Глеб уезжает.
Я улыбаюсь. С Сашей мне не страшно. Ни мне, ни нашему сыну.
— Ладно, пойду я, — мама целует меня в лоб. — Завтра зайду. Принести что-нибудь?
— Нет, мам, просто приходи.
Она кивает, здоровается с Сашей и уходит, оставляя нас одних. Я замечаю букет Глеба в мусорке. На его месте — мои любимые пионы. Бордовые, как бархат театральных кресел в тот вечер, когда мы с Сашей впервые встретились. Он садится рядом, внимательно изучая меня.
— Что? — спрашиваю я.
— Ты его позвала? — его голос хрипловатый, напряжённый.
— Нет! Саша, как тебе в голову могло прийти?
— Сам не знаю. Ревную тебя дико, сама знаешь.
Знаю. Даже на последних месяцах беременности он ворчал на слишком улыбчивых курьеров и рабочих.
Я касаюсь его лица. Щетина колет пальцы.
— Зря ты это. Я тебя люблю.
Он смотрит на меня с удивлением, потом наклоняется, шепчет в самое ухо:
— Я мечтал услышать это от тебя. Потому что давно на тебе помешан.
Я слепо нахожу его губы, едва касаюсь, словно пробую на вкус. Они тёплые, податливые, но в то же время уверенные, требовательные. По коже пробегают мурашки — так всегда, когда он рядом, когда его взгляд прожигает меня насквозь, раздевает без остатка.
Но вдруг пронзительный звук заставляет нас замереть.
Ромка громко заявляет о себе, и Саша нехотя отстраняется, выдыхает и с улыбкой наклоняется к кроватке.
— Тут это… дело он сделал, — его голос слегка хриплый после наших поцелуев, но в нём слышится мягкий укор.
Я подавляю смешок.
— Надо пелёнку поменять, — отвечаю, проводя пальцами по его запястью.
— Лежи, я сам, — решительно отзывается он, и в его голосе слышится скрытая гордость.
Я наблюдаю, как он уверенно и ловко справляется с задачей, а внутри всё наполняется тёплым удивлением.
— У тебя есть внебрачные дети? — прищуриваюсь я, стараясь говорить с серьёзностью, но уголки губ предательски подрагивают.
Он вскидывает на меня взгляд, в котором вспыхивает лукавый огонёк.
— Учитывая, что ты так и не вышла за меня, Рома — внебрачный, — усмехается он, цепляя меня своим хрипловатым баритоном. — А насчёт пелёнок… Брат родился, когда мне было десять. Приходилось помогать.
Я удивлённо качаю головой.
— Удивительно.
— Только не говори никому, — его голос становится тише, почти заговорщический. Затем он смотрит на меня уже иначе — глубже, серьёзнее. — Думаешь, я смогу стать нормальным отцом?
Я не раздумываю ни секунды.
— Ты станешь самым лучшим, — шепчу, ловя его тёплый взгляд. В этом нет ни капли сомнения.
Саша ложится рядом, сбрасывая ботинки, притягивает меня к себе, сжимает в объятиях.
— Ты такая мягкая, — его голос звучит приглушённо, почти сонно.
— Хочешь сказать, толстая? — смеюсь я, но он сразу же проводит рукой по моему телу, будто стирая все глупые мысли.
Его пальцы скользят от груди к животу, затем ниже. В этом нет ничего грубого, только тонкий, чувственный намёк на бессонные ночи — прошлые и будущие.
— Я помогу… — его голос становится низким, с хрипотцой, в нём проскальзывает обещание. — Как только разрешат, приступим к интенсивным тренировкам.
Я улыбаюсь, прикрываю глаза.
— Жду с нетерпением.
Он замирает, задерживает дыхание на секунду, а потом выдыхает:
— Выйдешь за меня?
— Да. Да. Тысячу раз да.
— Почему? Что изменилось теперь?
— Теперь я могу точно сказать, что Рома твой. Пришел тест ДНК. Теперь меня не будет мучить чувство вины, что я отбираю у тебя что-то важное. Возможность воспитать своего ребенка.
— Дура ты, Алка. Я не променяю тебя и Рому на тысячу биологических детей.
— Но признайся, ты рад…
— Да я даже не сомневался.
Хохочу над его самомнением, но это снова будит Рому. Переглядываемся с Сашей, без слов понимая, что спокойные ночи нам будут только сниться.
Но это и неважно, когда рядом такой мужчина.
* * *
Конец
