Запертый сад - Харди Сара

Это был заяц, и она точно знала, какая драма там разыгрывается. Прошлой ночью она не могла заснуть и видела в окно, как три лисенка с матерью кувыркаются на лужайке. Всем им нужно есть, сожрать какое-нибудь живое существо. Она отогнала от себя мысль о крошечном зайчонке в лисьих челюстях – легкая добыча. «Так устроена природа, – наставительно сказала она себе, – грозная красота». К своему изумлению, она увидела, что окно в кабинете мужа открылось, Стивен перелез через подоконник, спрыгнул вниз на гравий и куда-то побежал.

С тех пор как он вернулся, он ничего толком не делал, едва находил силы разговаривать, не то что прыгать из окон. А сейчас Стивен быстро шагал по неухоженным клумбам, искал что-то среди разросшегося чертополоха и крапивы. Потом остановился, наклонился, снова выпрямился и без малейшего колебания поднял и с размаха опустил ногу на землю – видимо, сообразила она, в быстром и милосердном смертельном ударе.

Наверное, он услышал заячий крик и нашел изуродованного зверька. Когда ей самой попадались кролики, которые терли слепые, гноящиеся глаза, почти неподвижные от паралича, вызванного миксоматозом, она тоже сжимала зубы и избавляла их от медленной и мучительной смерти.

Только Стивен не остановился.

Он топал ногой еще и еще, все сильней и сильней. Она хотела крикнуть ему, что бедное создание наверняка уже мертво, – но лишь отступила глубже в тень, а он отшвырнул тело ногой, и она увидела, как тушка зайца пролетела на высоте человеческого роста – длинные задние лапы, вытянутый позвоночник, – как будто стремясь к звездам… На полпути заяц разорвался пополам; голова и обезглавленное тело упали в кусты.

Она прижала руку к лицу, чтобы шум ее дыхания не был слышен на расстоянии. До сих пор она ни разу не видела, на какую жестокость способен муж. Когда она спрашивала его о войне, он затыкал ей рот холодным взглядом или немедленно уходил, словно она пытается открыть ящик Пандоры, а он таких глупостей вынести не в состоянии. Так что кого он убивал – и как, – она понятия не имела.

Никто не прошел через войну незапятнанным. Даже тот ласковый, мягкий человек, за которого она выходила замуж. Ей хотелось обнять его, сказать, что она сделает все, чтобы ему стало лучше, что ее любовь победит тех таинственных демонов, которых война выпустила на свет. Но поверх этого сострадания в ее душу закрадывался страх. А если он решит, что враг – это она?

Понятно, что он силен, что он может убить в одно мгновение. Он сильнее ее. Быстрее. Опытнее. И она представила себе тяжесть его сапога на своей шее, хруст позвонков.

Глава 2

Элис стояла у крана в пустой конюшне и мыла руки в ледяной воде. Со вчерашнего вечера она избегала Стивена. Вчера она прошла прямо к себе в комнату и не гасила свет до четырех утра, потому что слишком страшно было в темноте снова и снова вспоминать ужасную сцену, жестокость любимого человека. Но теперь, под ярким светом лампы, все виделось немного иначе. Заяц, вероятно, не сразу умер, рассуждала Элис. А она была в целых пятидесяти ярдах от Стивена, и в сумерках не могла ясно видеть происходящее. Конечно, казалось, что Стивен в ярости. Но кто же не впадет в ярость от необходимости убить прекрасное молодое животное?

Она втирала карболовое мыло в царапины на ладонях – следы борьбы с колючим кустарником. Война не отпускала ее: она всегда теперь боялась худшего, ощущение беды въелось в душу. Даже сейчас вид полной луны воскрешал ужас перед люфтваффе: вот-вот небо заполонят вражеские бомбардировщики.

Она вытерла руки о юбку, мельком глянула на первых летучих мышей, выпорхнувших из-под крыши, и действительно увидела самолет – он летел на юго-запад, к Лондону. Но теперь бояться уже нечего.

Стивен – не враг.

Но кто он, она теперь не знала. Он отказывался разговаривать, так что она могла только гадать, какие воспоминания одолевают его. Элис пыталась растормошить его словами, молчанием… своим телом. Но он ничего от нее не хотел. С той ночи, как он вернулся домой, Стивен спал один, в комнате под крышей, яснее ясного давая понять, чтобы его оставили в покое.

Она соскребла грязь с туфель. После вчерашней грозы земля была мокрой, а туфли прохудились. Ни денег, ни купонов на новые у нее не было. Но что же делать? Дождь полезен саду. «И мне тоже», – подумала она, вдыхая воздух, который казался промытым и свежим и возвращал здравый смысл, чуть было не покинувший ее вчера вечером.

Гитлер уже отнял у нее шесть лет брака. Она не собирается отдавать оставшееся время собственному зловещему воображению. И она поспешила в дом, где обнаружила Стивена у письменного стола, с блокнотом и карандашом в руке. Обычно он просто полулежал у камина. «Господи, прошу тебя, – молила она, – пусть он снова начнет писать».

Когда ей было двадцать лет и они только познакомились, она узнала, что он пишет стихи, и ее юную голову закружило восхищение: Стивен Рэйн, блестящий молодой дипломат, государственный служащий с душой поэта.

Он писал по-французски – благодаря матери-парижанке Стивен вырос двуязычным. Сама Элис не так уж хорошо знала французский, но все-таки смогла прочитать рецензии, где его первый сборник, вышедший вскоре после их свадьбы, называли «по-вордсвортски утонченным, смелым, ярким»…

Тогда, много лет назад, они читали в постели Бодлера и Рембо, он поправлял ее произношение, трогая пальцами ее губы: «Держи рот вот так», – и эти прикосновения согревали, как солнечные лучи. Она думала тогда, что, если даже начнется война и станут падать бомбы, будет не страшно – потому что она испытала это.

– Что? – спросил он, поднимая глаза.

Стараясь сдержать волнение, она начала было:

– Ты снова?..

– Я что? – прервал он, сминая лист бумаги и бросая его в огонь.

– Ты пишешь?

– Это вряд ли.

Он скомкал еще один лист. Она видела, как его охватило пламя. Потом в огонь полетел третий.

– Перестань! – Она вырвала у него из руки четвертый и попыталась его разгладить. – Дай мне прочесть…

– Оставь! – взревел он. – Я сказал!

Она тут же бросила лист, а он схватился за кочергу. Затолкав лист в камин, он повернулся к ней – на лице его читалось отчаяние. И она почувствовала, как в ней поднимается ответная боль. Этот отчаявшийся человек опасен не ей, а только себе самому.

– Я так обрадовалась, когда увидела, что ты…

– Что?

«Делаешь что-то, – подумала она. – Делай что угодно, только не сиди часами в одной позе, как будто ничто уже не имеет значения».

– Не сжигай их пока, – сказала она. – Может, у тебя получилось лучше, чем ты думаешь. Ты ведь так хорошо пишешь.

– Тебе-то откуда знать.

И он швырнул в огонь остальные листки.

– Раньше, когда у тебя хорошо получалось… – начала она. И закончила, несмотря на его усмешку: – Это приносило тебе радость.

«И я. Я тоже приносила тебе радость», – подумала Элис. Она пробуждала в нем все хорошее – идеи, слова, уверенность. Во всяком случае, он так ей говорил.

– А тебе, дорогая Элис, прогулка принесла радость?

Она научилась сносить его ужасную, колючую иронию. Это пройдет.

– Я вообще-то работала в саду, – сказала она. – Но на улице и правда прекрасно.

Он неотрывно смотрел на разгоревшийся огонь. Пламя освещало его впавшие глаза, окруженные сетью морщинок. Сейчас казалось, он старше ее на много лет, а не на семь, как на самом деле, и не только потому, что лицо его постарело. В каждом его движении, в каждой гримасе, в каждой интонации читалась отрешенность.

– Прости, я не хотел на тебя кричать, – сказал он.

Она откликнулась на его слова с торопливым облегчением:

– Ничего, что ты.

– Ты кого-нибудь встретила на прогулке?

Она ведь только что сказала ему, что копалась в саду. Но Элис уже привыкла, что он не слушает, так что просто сказала:

– Нет.

На прогулках она умышленно держалась подальше от людей, чтобы избежать ненавистных расспросов. «Как себя чувствует сэр Стивен?» И сразу вслед за этим, тоже с вопросительной интонацией: «Что-то его давно не видно?»