"Лучший" папа (СИ) - Вишневская Виктория

— Папа? — тоненько зовёт Тимур. Голос ломается от страха, как веточка под ногой.

Напугала его, дура. Его маленькие пальчики только сильнее впиваются мне в штанину.

— Тимур, — говорит Алина мягко-мягко. И судя по тому, что хватка мальчишки становится тисками, эта «ласковость» его пугает сильнее крика. — Собирай вещи, и мы поедем домой.

— Его дом — здесь, — говорю сквозь сжатые зубы. Прекрасно понимаю: вызови она полицию — у меня будут проблемы. А если я хочу забрать Тимура законно, мне эти проблемы ни к чему.

Ещё вчера я решил, что обращусь к юристу и сделаю всё возможное, чтобы отобрать ребёнка у матери. Думал заняться этим сегодня. Но она опередила — приперлась с утра пораньше.

— Тимур, — повторяет уже требовательнее, не слушая меня. — Я сказала: собирай. Вещи.

За спиной — тихий писк. Шмыг носом.

Я резко захлопываю дверь перед носом этой овцы. Дерево внутренней двери дрожит, звон в петлях отдаётся в груди.

— Эй, ты что творишь?! Я сейчас же вызову полицию! — её голос тонет за перегородкой.

— Вызывай, дура, — выплёвываю и разворачиваюсь к сыну.

Опускаюсь на корточки. При виде его личика внутри всё сжимается в кулак. Беру ладонями его пухлые щёчки — за эти дни они округлились от нормальной еды, тепла и заботы — и вытираю прозрачные слёзки, катящиеся дорожками.

— Тише, малыш, не плачь. Я тебя ей не отдам. Ты ведь не хочешь к маме?

Он всхлипывает — надрывно, судорожно, так, что мне хочется в эту же секунду собрать его вещи, взять на руки и уехать хоть на край света, лишь бы она не добралась. Хоть реально похитить — только чтобы не отдать.

Тимур трясёт головой. Понятно без слов: домой он не хочет.

— Лазарев, ты влип! — кричит Алина из-за двери, звякнув ручкой. — После этого ты алименты платить будешь, понял меня?! Я даю тебе последнее предупреждение: либо ты отдаёшь мне Тимура с его вещами, либо я звоню в полицию!

— Папа… — шепчет Тим. И тянется ко мне обеими руками, как к спасательному кругу.

— Я здесь, — отвечаю ему тихо. Встаю, подтягиваю его на руки, чувствую, как он вжимается в меня всем маленьким телом, как стучит его сердце. Мой сын. Мой. И я его не отдам.

— Иди пока умойся, хорошо? — мягко прошу его, стараясь улыбнуться, хотя внутри всё сводит.

Он кивает и тяжело шаркает в сторону ванной и, кажется, даже закрывается там, будто боится, что мама сейчас вломится и выдернет его за шкирку.

Я, пользуясь этой паузой, выуживаю телефон. Нервно вышагиваю по гостиной и набираю номер. Звоню своему хорошему другу, юристу. У него целая команда таких же гениев, и у каждого своё направление.

Сейчас мне плевать на репутацию. Хоть пусть завтра пестрят заголовки, хоть обвинят в похищении — всё равно. Я даже дело заминать не буду. Работа — черт с ней. Родная кровь и сын — вот что важно.

— Нестеров, — сухо отзывается в трубке знакомый голос.

— Савва, спасай, — выдыхаю, трясусь изнутри, хожу кругами по комнате и нервно тру макушку. Коротко, сбиваясь, докладываю, пока эта… мымра не подняла на уши весь дом. Я хоть ментам на лапу готов дать — лишь бы убрали эту сумасшедшую. Хотя… они же могут быть принципиальными. А, у меня же Гриша! И что с того? Он вообще другим районом заведует, и должность у него не такая влиятельная.

— То есть в будущем ты хочешь стать его единоличным опекуном?

— Отцом, — поправляю его.

— Суд можно выиграть, особенно если есть доказательства, — он говорит размеренно, будто раскладывает по полочкам мой хаос. — Если хочешь быстро и со стопроцентным выигрышем — отдай сейчас. Заявление в полиции на тебя может только усугубить. Не забывай, что при жалобе на мать, скорее всего, его определят в детский дом до выяснения обстоятельств и вынесения решения. Твоя импульсивность выйдет боком не сейчас, а позже, когда разбирательства затянутся, как и жизнь ребёнка в тех… неблагоприятных для психики условий.

— Я пообещал ему, что не отдам, — слова ломаются. В висках стучит. Из ванной слышно, как он фыркает и шмыгает носом — старается не плакать.

— Решай сам, Ренат, — тихо, но твёрдо отвечает Савва. — Ребёнок твой. Я лишь говорю, к чему это может привести, с юридической точки зрения. Если будем работать, рекомендую пока удержать обещания на словах и вернуть матери. Потом встретиться, подать заявление и ждать. Мы потянем, где нужно, ускорим, где сможем.

Я прикусываю губу до металла. Смотрю на дверь ванной. Там он — маленький и мой.

Если я отдам его сейчас… Разве я не предатель?

Но если не отдам… Кто мне даст гарантию, что потом он вернётся ко мне?

Секунда тянется, как резина. Вода в ванной выключается. Тишина — такая звонкая, что хочется закричать.

Я сжимаю телефон так, что побелели пальцы, и пытаюсь дышать. Мне нужно решение. Сейчас.

Глава 32. Кира

Залетаю в офис со стаканчиком кофе в руке. И сразу замираю. На удивление, в офисе, несмотря на толпу сотрудников, стоит тишина. Прям гробовая. Ни смеха, ни шёпота. Только ровный стук пальцев по клавишам и гул кондиционера где-то под потолком.

Тихонько ступаю по плитке, боясь лишний звук издать. Сердце бухает в горле, аж крышечка на стакане дрожит. Что случилось? На Земле появился вирус, который заставляет всех молча работать? Или босс не в духе? Хотя обычно, когда он не в духе, тут наоборот — шум, гам и чьи-то быстрые шаги к выходу.

Подхожу к столу начальника. Сажусь, наклоняюсь к нему и шёпотом:

— А что здесь происходит?

— Шеф злой.

— Понятно…

Значит, идти и говорить к нему насчёт удалёнки пока не стоит. Лишний раз разгневаю — и меня испепелят взглядом. Начальник наклоняется ближе, шепчет так, будто Лазарев стоит в метре:

— Но я-то думал у тебя спросить, в чём дело.

— А я-то тут при чём?

— Это ты к нему в деревню ездила. Он тебя ещё отмазывал. Я же не дурак, всё понимаю… у вас там шуры-муры.

— Какие шуры-муры? — говорю вслух, выпрямляясь. И так громко в этой тишине, что все разом оборачиваются. Глазами хлопают, будто я клоунский гудок нажала.

Дурдом какой-то!

Снова пригибаюсь и шиплю:

— Какие шуры-муры?! Я просто жертва обстоятельств и вообще ничего не знаю!

— Даже то, почему он сегодня без Тимура пришёл?

Ого… В смысле — без Тимура?

Так. Есть два варианта. Первый — он нанял няню. Но тогда зачем злиться? Второй — оставил Тима дома. Но каким бы Ренат ни был плохим папой, вряд ли он так сделал. А может… мама Тима вернулась?

— Я сейчас, — подскакиваю со стула, и меня будто катапультой выбрасывает к кабинету босса. Лечу на верную смерть на каблуках, так быстро, что во рту пересыхает.

Откуда это волнение? За Тима? Что он снова попал к матери? А мне-то какое дело до чужого горя? Такое дело. За последние дни я к нему прикипела.

И душа болит, когда вспоминаю те ужасные синяки. Стоит вспомнить его заплаканные глаза — и воздуха вокруг начинает не хватать.

Да быть не может!

Влетаю в приёмную — секретарша тут как тут. Качает головой: мол, даже не суйся. Глаза большие, как блюдца. А мне терять нечего!

Не стучась, распахиваю дверь кабинета. В голове уже план уклонения от всего, что может в меня полететь: папки, степлер, тяжелый взгляд. Но зря нагнетаю. Ренат сидит в кресле, телефон прижат к уху. Смотрит в окно, слушает очень внимательно. При виде меня просто кивает.

Это что — «привет»? Меня даже не выгонят?

На цыпочках, пока Лазарев молчаливо слушает собеседника, подхожу к креслу напротив. Сажусь, замираю, не дышу.

— Я понял, — вдруг говорит он, и я подпрыгиваю на месте. Голос спокойный, но в нём сталь. — Мы можем как-то ускорить этот процесс деньгами?

Пауза. Он слушает, смотрит мимо меня, будто где-то за моей спиной вспыхнул пожар. Челюсть напряжена, пальцы стучат по подлокотнику — раз, два, три. Снова кивает.

— Я понял. Ладно, на связи.

Отключается, тяжело вздыхает и, отбросив телефон на стол, откидывается на спинку кресла. Кожа на скулах натягивается, пальцы нервно постукивают по подлокотнику.