— Ты любишь, когда я заставляю тебя выкладываться, — отвечаю я в тон, чувствуя, как в животе разливается горячая дрожь. — Сегодня у меня, честно говоря, маловато развлечений.
Он опускает голову и, сделав шаг ближе, произносит:
— Твоё жалкое личико прямо просит пива. Довольна?
— У меня нет жалкого личика, — возражаю я.
— Тогда почему ты хмуришься?
— Я не хмурюсь, — сообщаю я, продолжая хмуриться.
— Тогда это твоя походка грустной девочки, — заключает он, разворачивает меня и мягко подталкивает ладонью в поясницу. — Когда я шёл навстречу, ты выглядела так, будто идёшь на казнь.
— И как ты понял, что это я? — спрашиваю я, позволяя ему вести меня к бару на углу — тому самому, с корзинами цветов на окнах и фонарями, мерцающими у входа.
— В Балтиморе полно грустных девочек.
— Ах, Люси, — он улыбается, ладони ложатся мне на спину, — Я узнаю тебя в любой толпе.
«Праймтаймовые Пушистики»
Селия Блайт: «Добро пожаловать обратно в „Праймтаймовых Пушистиков“ — единственное в Балтиморе шоу, целиком посвящённое кошкам. Перед перерывом мы с Женевьевой обсуждали ещё одну городскую радиопрограмму. Вы уже слушаете „Струны сердца“?»
Женевьева Пауэрс: «Мы без ума от неё».
Селия Блайт: «Совершенно без ума».
Женевьева Пауэрс: «И, по-моему, между Эйденом и Люси что-то есть».
Селия Блайт: «Ты правда так думаешь?»
Женевьева Пауэрс: «Да».
Селия Блайт: «Может, спросим у Арахиса? Арахис, как думаешь, между Эйденом и Люси что-то происходит?»
Арахис: [тихое мяуканье].
Женевьева Пауэрс: «Я же говорила».
Селия Блайт: «Говорила».
Женевьева Пауэрс: «Арахис никогда не ошибается».
Селия Блайт: «Никогда».
Глава 17
Эйден
Я веду её в небольшой бар у причала — с покосившейся лестницей у входа и старым музыкальным автоматом в дальнем углу, который играет всего одну песню.
Внутри многолюдно, но у запотевшего окна есть свободный столик — прямо рядом с этим уставшим аппаратом. Люси просматривает список композиций, а я заказываю две кружки пива и корзинку картофеля фри. Неоновый свет над стойкой окрашивает её лицо мягкими синими и розовыми отблесками.
— Интересный выбор, — замечает она, когда я ставлю перед ней пиво. — Как раз подходит к «Thong Song42».
Она медленно делает глоток и довольно вздыхает. Крошечная полоска пены цепляется за её нижнюю губу. Я усаживаюсь напротив, прежде чем успеваю сделать глупость и стереть её.
— Ну, это же классика, — отвечаю я.
— Верно.
— Раньше тут ещё крутили песни из «Лака для волос43». Но, кажется, кто-то метнул в музыкальный автомат стакан после слишком большого количества «Доброе утро, Балтимор». С тех пор играет только Сиско.
Она насвистывает с притворным сочувствием:
— Мрачная судьба.
— Не знаю... его же называли Чайковским44 нашего времени.
Люси запрокидывает голову и смеётся. За пределами радиобудки её смех звучит иначе — свободно, чуть грубовато, и от этого только теплее. Она устраивается поудобнее, и её бедро касается моего. Сегодня у нас нет оправдания тесноте студии, и я уверен, что она сделала это нарочно. Я не отодвигаюсь.
— Спасибо тебе за это, — говорит она, отводя прядь с лица и меняя позу в кресле. Сегодня на ней больше макияжа, чем обычно, и глаза будто светятся. — Ты был неподалёку?
Я слишком занят тем, как она снимает пальто, открывая плечи в мягком изумрудном платье. На коже я замечаю веснушки, которых раньше не видел — прямо под ключицей и в ямке у горла. Делаю большой глоток пива.
— Что? — сипло спрашиваю, отрывая бутылку от губ.
— Ты, наверное, был рядом, когда я написала?
— О, нет. То есть да. Я живу здесь, на Флит-стрит, — мямлю я.
После её сообщения о том, что она ждёт в ресторане, я метнулся в душ, даже не взглянув на футболку, которую вытащил из комода и натянул на себя.
— Это недалеко, — добавляю я, смущаясь от того, как быстро добежал.
Люси взрослая женщина, и прекрасно справилась бы сама. Но всё, о чём я мог думать, — это её дрожащий от надежды голос, когда она спрашивала, смогу ли я найти ей пару, сидя на той старой лавк для пикника.
Прочищаю горло:
— Не хотел, чтобы ты была одна.
Она продолжает смотреть на меня, поднося пиво к губам.
— Что с тобой не так? — вдруг спрашивает она, когда тишина становится такой густой, что кажется, я не смогу вдохнуть.
Я моргаю.
— Что со мной?
— Да, — она делает глоток и стирает пену большим пальцем. — Что у тебя происходит?
— Почему это звучит так, будто ты ищешь во мне изъян?
— Ты — радиоведущий, — поднимает один палец. — На ночной романтической линии. — Второй палец. — Утверждаешь, что не веришь в любовь, и при этом помогаешь мне искать пару. Как это объяснить?
— Я бы не сказал, что помогаю тебе искать пару. Просто купил пиво, — я придвигаю корзинку ближе. — Ты ужинала?
Она берёт картошку, пробует, морщится, а потом тянется сразу за двумя кусочками.
— И? — спрашивает, перехватывая кетчуп с соседнего столика.
Я тоже беру картошку.
— И что?
— Ты человек противоречивый, Эйден Валентайн.
Я пожимаю плечами:
— Мне нравится иметь оплачиваемую работу.
Она закатывает глаза. Я смеюсь.
— Что? Это правда. Я попал на радио в колледже, когда нужны были быстрые деньги. Подруга попросила подменить её, пообещав двойную оплату.
— И влюбился в радио с первой смены?
— Не хочу рушить твой оптимизм, но нет. Мне нравились быстрые деньги и обилие телефонных номеров.
Запихиваю в рот ещё картошку и подмигиваю:
— Говорят, у меня приятный голос.
Люси смотрит с укором.
— Не смотри так. Я тогда был студентом.
— Это не оправдание для распутства.
Я смеюсь громче, чем планировал, и пара мужчин у стойки оборачиваются. Приходится сдерживать улыбку.
— Ещё мне нравилось быть кем-то другим. Отодвигать свои проблемы и существовать в новом образе.
— Эйден Валентайн, — кивает она, — вместо Эйдена Валена.
— Именно. Самая большая проблема Эйдена Валентайна — выбор следующей песни. Легко быть счастливым, лёгким в общении, обаятельным. У него нет больной матери, нет проблем с учёбой или людьми. Совпало, что я оказался на шоу о романтике. Мне нравилось говорить о любви... а потом это чувство куда-то исчезло.
— Почему?
Наверное, дело в мягком свете, или в тепле алкоголя, или в том, что Люси рядом, но я отвечаю:
— Я начал замечать у звонящих одно и то же — как любовь делает их несчастными, как рвёт на части. И как только я это увидел, уже не мог забыть. Наверное, стал ждать этого, готовиться. Так было проще.
— Почему? — тихо спрашивает Люси, её плечо мягко прижимается к моему.
— Потому что я видел то же у себя дома. У моего отца. Мама заболела, — голос срывается, я сжимаю ладони на холодном стакане. — И всё хуже и хуже, а он каждый раз будто ломался. Наверное, тогда я перестал верить в хорошее.
Она резко вдыхает и наклоняется ближе.
— Она…
— Сейчас всё хорошо, но тогда... — провожу пальцем по запотевшему стеклу, стараясь держаться здесь, а не в воспоминании. — Мне было восемь, когда ей впервые поставили диагноз. За три дня до моего дня рождения. Помню, как родители усадили меня за стол с шарами. Торт так и остался в холодильнике. Всем было тяжело, но отец... — я сглатываю. — Это убивало его. Моя комната была рядом с ванной, и иногда, когда мама засыпала, я слышал, как он плачет. Он включал душ, чтобы заглушить звук, но я всё равно слышал. Утром он выходил с покрасневшими глазами и усталым лицом, смотрел на маму так, будто сердце вырывали из груди. Как будто не выживет, если она не поправится.
