— Не важно.
— Как раз важно. У нее могут быть сообщники тут.
— Не слишком ли много сообщников для этой…
— Лика, надо успокоиться. Мы работаем.
— Хреново работаете. Кирилл погиб, Лозицкого она убила. Чуть не убила меня. Макс ранен.
— Мам, там царапина, правда.
Но я вижу бледное лицо сына.
Стася тоже сидит на полу, бледная как смерть. Смотрит так… Шепчет одними губами:
— Мама… мамочка…
У меня кружится голова. Мне плохо. Пытаюсь держаться, но не получается.
Ростоцкий рядом, поддерживает, помогает встать.
— Лика, нужно сесть на стул пока. Вам всем надо будет дать показания. Вы готовы?
— Сейчас точно нет. Мне нужно понять, что с сыном, потом я буду говорить хоть с богом, хоть с чертом.
— Тебе нужно просто сказать, что Кристина угрожала и ранее.
— Что теперь это изменит? Надо было раньше говорить! И в полицию обращаться раньше. Вообще всё нужно было делать не так. Просто все вокруг трусы! Испугались за свои шкуры. И Лозицкий, и Кирилл, все… И даже ты, Рафаэль… Тебе тоже было что терять? Почему вы, ты и брат Лозицкого так долго медлили, резину тянули? Довольны результатом? Идиоты. Интересно, как Лозицкому на том свете, не обидно? Мог бы сейчас жить. Пусть и в тюрьме. Хотя я сомневаюсь, что он бы туда попал.
Меня несет, режу правду-матку, не задумываясь о том, что рядом сын, он ранен, и ему вообще не стоит слышать мои откровения.
— Вас обдурила какая-то девка, тупая проститутка! Сделала таких крутых мачо.
— Лика, помолчи, ты не понимаешь…
— Конечно, куда мне понять! Я же баба. Но не такая же баба положила вас тут на обе лопатки, а? Ладно. Не важно. Плевать. Главное, чтобы ее заперли в психушке. Учтите, если ее выпустят, я сама ее пристрелю!
— Прекрасно, — мрачно финалит мое выступление Рафаэль. А Максим сжимает руку.
— Нормально, мам.
Нормально, да…
Стася встает, делает несколько шагов.
— Мам… мама, прости меня…
— Бог простит, — почему-то сейчас не могу ответить иначе.
Больно очень.
Больно.
Я думала, что моя жизнь рассыпалась тогда, когда я узнала об измене и предательстве дочери.
Нет. Она рассыпалась сейчас.
Кирилла нет в живых. Его не вернешь. Да я, наверное, и не стала бы возвращать.
Дочь… Пусть тоже учится на своих ошибках.
Мне тоже никого сейчас не жаль. Надоело быть всепрощающей.
Просто хочу покоя. Не бояться каждого шороха.
Не бояться за сына.
Врачи осматривают его рану. Хорошо, что он был в форме, сукно плотное, пуля черканула, оставила кровавый след. Есть еще пострадавшие. Одному из охранников Крис прострелила ногу. Еще одну женщину ранила — пуля застряла в мышце руки.
Мы даем показания. Рафаэль светит какой-то корочкой, называет себя моим адвокатом. Мне уже плевать.
Я только хочу знать, что Крис посадят! И надолго.
— Ты же понимаешь, Энджи, что Крис пешка? За ней стоит другой человек.
— Раф, ты уже задолбал постоянно это повторять. Если этот человек придет по мою душу — мне бояться нечего. Главное, чтобы Максим выжил. И… Стася тоже. Мне плевать на всё остальное.
— Тебе тоже надо выжить. Ты так не считаешь?
Киваю. Хотя в голове одна мысль — зачем мне жить? Жизнь превратилась в фарс.
Любящий муж оказался предателем, который изменял, оказывается, чтобы меня спасти. Хорошее спасение, ничего не скажешь.
Ничего не хочу.
Уже глубокой ночью, дома, спускаюсь в кухню, чтобы выпить воды.
Вижу Рафаэля, сидящего со Стасей…
Глава 47
Лика
Рафаэль и Стася. Вдвоём. На нашей кухне.
Нашей…
Больше нет никакого “нашей”. Всё стало чужим. Пустым. Всё было ложью.
И любовь этой девочки, которую я считала безусловной, дочерней. И любовь её отца.
Всё рассыпалось.
Вижу как заметив меня Рафа и Стася резко замолкают.
Как неловко. Как будто я помешала.
Стася отшатывается от Рафаэля, словно делала что-то предосудительное. Дергается, словно не знает как себя вести. Нервничает.
А Ростоцкий спокойно встает и выпрямляется, бросает на меня уверенный взгляд.
Я прохожу в кухню как ни в чем не бывало, я в своем доме, и мне нечего стесняться, да и в принципе в глубине души я понимаю, что меня абсолютно не интересует, о чем они здесь беседовали.
Меня вообще всё перестало интересовать.
Живу по накатанной, варюсь в непонятной апатии, а сейчас просто хочу попить воды, так что прохожу к крану, не глядя больше на падчерицу и Рафаэля.
— Я сейчас уйду, можете продолжать, — говорю равнодушным тоном.
— Мы уже закончили, — отвечает Рафаэль, — я ухожу, уже поздно. До свидания. Зайду завтра.
В ответ на его слова всего лишь жму плечами. Уходит — и ладно.
Уходит, приходит, пусть хоть проходной двор здесь устроят — меня это не волнует.
Ростоцкий внимательно вглядывается в мое лицо, и кажется, что хочет что-то сказать, но потом меняет свое решение и все-таки удаляется. Молча и почти беззвучно.
Когда эхо его шагов затихает, мы со Стасей остаемся в кухне вдвоем, в напряженной тишине. Я пью воду маленькими глотками, а она стоит напротив меня, и вид у нее потерянный. Так и вижу, что она хочет начать разговор, но не решается.
Ждёт, что начну я?
Вскидываю на нее вопросительный взгляд.
— Мам, — она наклоняется ко мне всем телом, вид просящий, — давай поговорим?
В голосе Стаси столько затаенного страдания и мольбы, что я приподнимаю бровь.
Как давно она со мной так не разговаривала…
Как давно она была маленькой отзывчивой девочкой, которая бежала ко мне с разбитыми коленками или с невыученными уроками.
Как давно была милым подростком, озабоченным проблемами с внешностью и мальчиками, которые не хотели быть похожими на героев сериалов, подростковой прозы и неведомых мне дорам!
Как давно она была милой девушкой, которая спрашивала совета по выбору одежды, радовалась подаренной модной сумочке, тихо рассказывала о парне, который подарил роскошный букет пионов…
Эта девочка, девушка куда-то исчезла, спряталась под маску надменной стервы, выросла и изменилась, и мне казалось, что к ней уже нет возврата.
И я тоже виновата в этом. В том, что пропустила превращение. В том, что допустила её дружбу с Кристиной. Позволила этой суке испортить мою чистую девочку…
Но вот она стоит передо мной и смотрит умоляющим взглядом, просит не о помощи, а просто о разговоре.
В эту минуту во мне что-то надламывается, я как будто начинаю оживать и чувствовать, но не хочу этого!
Не хочу!
Не хочу полноценных, ярких чувств, от них слишком больно!
Едва ты открываешь кому-то свое сердце — тот человек берет и пользуется этим, мнет и ломает тебя без зазрения совести.
Не допущу этого больше. Не дам больше никому доступ к своему сердцу.
— Хорошо, давай поговорим, — говорю с ней с прохладцей и вижу, как она неловко складывает на груди руки.
— Ты… так и не простишь меня, да?
— А должна?
Мы молчим. Вопрос повисает в воздухе. Стася отводит взгляд, зажмуривается, дышит тяжело, пытаясь справиться с эмоциями, потом опять встречает мой взгляд.
— Понимаю. Я вела себя… я вела себя ужасно, так… паршиво. Мы… мы с папой вели себя непростительно.
У меня даже нет сил, чтобы усмехнуться и как-то отреагировать.
— Я не хочу об этом говорить.
Обрываю ее, потому что не хочу слушать ненужные извинения.
Зачем они мне сейчас? Они уже ничего не изменят.
Раньше нужно было думать.
Всем нам надо было думать раньше.
— Извини. Просто я должна была это сказать. Что очень жалею о том, что с Крис связалась.
Качаю головой.
— Ты не поняла меня, Стася? — напряженно смотрю на нее. — Я не хочу говорить о Кристине, о твоем отце, о том, что ты встала на ее сторону… Не хочу.
Ну вот. Опять завожусь. А не хотела ведь. Беру свои эмоции под контроль.
Я холод, я лед, я ничего не чувствую.
