Я задыхаюсь, растеряна и с каждой секундой становлюсь всё горячее.
— Что ты…
— Посмотри на меня, — говорит он.
Куда же ещё мне смотреть?
Я напрягаюсь, танцуя взглядом между его глазами. Тёмными. Напряжёнными.
— А теперь смейся, — командует он.
Тревога поднимается на поверхность, как шипучка. Я разражаюсь смехом. Гриффин смеётся вместе со мной. Краем глаза я замечаю, что Тейлор таращится.
О.
— Смейся ещё, — приказывает он.
Я тону под тяжестью его взгляда, позволяя звуку вырываться из моего сдавленного горла.
— Она всё ещё смотрит? — бормочет он.
Я заглядываю через его массивное плечо. Тейлор моргает на нас в неверии, пока мы бесстыдно крадём интимный момент на публике. Мои щёки заливаются румянцем.
— М-м-м, — отвечаю я.
Гриффин убирает прядь волос за моё ухо, проводит пальцем вниз по шее и затем по ключице, где прячет большой палец в ложбинку.
Моё дыхание выходит прерывистыми, неровными выдохами.
— Боже, ты потрясающая, — говорит он, хрипло, но нормальной громкостью. Достаточно, чтобы кто-то в другой комнате услышал.
Я знаю, что всё это напоказ. Я знаю, что это для того, чтобы Тейлор ушла и рассказала всем, кто захочет слушать, что Беверли совершенно точно ни капельки не думает о Бо. Беверли двинулась дальше. Гриффин, чёрт возьми, Харви не может держать руки подальше от Беверли Ларк ни на секунду.
— Она всё ещё там? — спрашивает Гриффин.
Я стреляю взглядом за его спину. Моё сердце падает. Её там нет. Тейлор ушла, наверное, чтобы кому-то позвонить и посплетничать. Наша работа сделана.
Но когда я открываю рот, чтобы подтвердить, я вместо этого шепчу:
— Да, она всё ещё там.
Я ненавижу себя. Я чувствую себя мерзкой и эгоистичной, и я просто знаю, что какой-то ангел смотрит на меня с большого пушистого облака в раю, ставя галочку в графе «не пройдёт через жемчужные врата».
Но все мысли исчезают, когда рука Гриффина сжимается на моей талии. Его большой палец тянется вперёд, вырисовывая круги на моей кости. Он зарывается носом в изгиб моей шеи, выдыхает и проводит бородой вниз и по моему плечу. Я жду, когда его губы сомкнутся на моей коже, ожидая ощущения мягкости и тоски. Интересно, каково это — чувствовать его поцелуй на своей коже — это сочетание нежных губ и грубой бороды, вызывающее жжение на подбородке и блаженство во рту.
Но я не получаю ничего.
Ты же сказала ему, что поцелуи запрещены, правда?
Так что никаких скользящих поцелуев. Никаких пьянящих вздохов. Хотя со стороны это выглядит так, будто он целует меня, — в этом и суть. Это всё для видимости, и он в этом мастер.
— Она ушла, — выдавливаю я, выдыхая всю нервную энергию и позволяя ей стечь на пол.
— Спасибо, — говорю я. Я провожу ладонью по груди, будто счищая с себя остатки жара. Я замечаю окно рядом, покрытое тонкой плёнкой конденсата.
— Всегда пожалуйста, — отвечает он, стреляя глазами между моими.
Я вдыхаю, затем выдыхаю с дрожащим смехом.
— Мы, э-э, всё взяли?
— Да, — говорит он. — Да, думаю, да.
Я проскальзываю мимо него и изо всех сил пытаюсь снова дышать.
Гриффин говорит Аве собрать всё и что мы уходим. Мы направляемся к кассе. Тейлор заметно не поднимает глаз, вместо этого уставившись в телефон. Когда она наконец замечает меня, её щёки розовеют. Она кладёт телефон экраном вниз на стойку.
Определённо пишет всему Элк-Гроув.
— Всё нашли? — спрашивает она высоким тоном.
— Ага, — говорю я. — Нам, наверное, понадобится минута, чтобы сузить выбор.
— Зачем? — Гриффин появляется рядом со мной с охапкой крошечных детских курток и кофт с длинными рукавами. Он раскладывает их на стойке. Вешалки гремят друг о друга.
— Потому что… это много, — говорю я.
Гриффин пожимает плечами.
— Всё в порядке.
Моё лицо заливается красным.
Точно.
Деньги не проблема для такого человека, как Гриффин Харви.
Тейлор сияет и начинает пробивать каждую вещь без единой жалобы.
Сцепив руки, я отхожу в главный зал и снова перебираю винтажные вещи — лишь бы отвлечься.
Я чувствую, что живу в другой жизни. Жаркой и томной в углу магазина. Покупаю зимнюю одежду для двухлетней девочки. Покупаю всё, что вижу, не глядя. Это не имеет смысла. Это не моя жизнь. Это не может быть…
Я издаю нервный выдох, увидев шикарное шифоновое платье с рукавами-крыльями на вешалке. Идеальное состояние и идеально моего размера. Может, немного катышков на вырезе, но это можно исправить. Это же винтаж. Но цена… ну, это тоже типичная винтажная цена, а значит, она совершенно не по моему карману.
— Хочешь?
Я резко поднимаю голову и вижу Гриффина, смотрящего на меня.
— Что? — спрашиваю я.
— Похоже, оно идеально подойдёт. Это твой размер?
Да, но я качаю головой.
— Нет. Я просто смотрю.
Он приподнимает бровь, всегда говорящий через них. На этот раз это говорит: «Я знаю, что это твой размер».
Он протягивает руку и манит пальцами к себе. Приказ, приглашающий меня передать ему.
— Гриффин.
— Беверли, — парирует он.
— Это слишком дорого.
— Невозможно.
Моё сердце бьётся сильнее в груди от этих слов. Как просто это было.
Затем, после маленького молчаливого противостояния, Гриффин кривит губы в улыбке и говорит:
— Позволь мне купить что-то красивое для моей потрясающей девушки.
За кассой челюсть Тейлор отвисает.
Медленно, преодолевая каждый инстинкт бережливости, я кладу вешалку в его раскрытую ладонь. Он возвращается к кассе и аккуратно кладёт её сверху на стопку одежды, не говоря ни слова.
Когда мы уходим и снова оказываемся на холоде, я наконец могу вздохнуть в первый раз. Я говорю ему спасибо, но он отмахивается. Он не хочет этого слышать. Вместо этого он переплетает свои пальцы с моими и продолжает идти, согревая мои холодные руки в своих.
Я никогда не была очарована Гриффином Харви.
Но я, возможно, немного очарована Гриффином Патриком.
Глава 15
Твоя правая рука
Гриффин
— Папа, играй!
У меня гитара на обоих коленях, а Ава сидит между ними, перегибаясь через гриф и перебирая струны. Она поворачивает гитару к солнцу, отражая лучи мне в глаза. Я щурюсь, перетаскивая её и гитару в тень навеса крыльца.
На улице пронизывающий холод. Мы в нескольких слоях футболок и курток. Мои голые руки краснеют от холода, пока я перебираю струны. Слишком холодно, чтобы быть снаружи, но Аве стало неспокойно в доме, и она постоянно глазела на кошку Ларков, Стейка, во дворе. После пятидесятого «Кошка!» я надел на неё балаклаву и перчатки, и мы оба отправились выслеживать это создание.
Стейк ушёл давно, поспешно шмыгнув в раздражении через кошачью дверцу, так что теперь я — развлечение, сижу в кресле-качалке на крыльце, Ава свернулась у меня на груди, а гитара в моих застывших, замёрзших руках.
— Что мне сыграть? — спрашиваю я. — Песню про Е?
— Пы!
— Пы?
— П!
— О, песню про П, — говорю я, театрально ворча под нос, — ту, которая не дописана, да?
— Играй! — снова требует она с ухмылкой.
В последнее время я много играю для Авы. Мы обнаружили, что тихая гитара — та, где я бесцельно ищу ноты, — единственный способ уложить Аву спать, и это открытие изменило всё. Если бы Беверли не было рядом, мы с Авой всё ещё были бы в бессонном лимбе. Беверли многое для нас сделала.
Я кладу подбородок на голову Авы и играю аккорды песни про П, которую сочинил час назад. Я ещё не доработал текст, но Ава помогает мне с «собачкой» и «пианино». Заглавная буква всё ещё в процессе доработки.
С детства у меня в пальцах пульс музыки. В последнее время он стал беспорядочным, отбивая ритм по поверхностям и похлопывая по ногам Авы, когда она отдыхает у меня на руках. Это ритм, пульсирующий до кончиков пальцев, жаждущий большего, большего, большего.
