Бывшие. Измена в прошлом? (СИ) - Суздалева Ирина

Врач во мне взрывается яростью. Инстинкт перевешивает обиду, страх, всю ту кучу противоречий, что клокочат внутри. Шаги отдаются гулом, пока я иду к Денису по промерзшему асфальту.

— Ты принимаешь обезболивающие?! — произношу слишком резко и громко в тишине унылого парка. Останавливаюсь перед Дениса, заслоняя скудный свет, которым он наслаждался.

Веки бывшего мужа медленно распахиваются. Зеленые глаза, запавшие от боли и усталости, фокусируются на мне. И тут же… смягчаются. Взгляд становится теплым, пронзительным. Уголки губ приподнимаются в той самой, нежной улыбке, которая когда-то заставляла мое сердце трепетать. Сейчас оно не трепещет. Оно сжимается в ледяной ком, а потом начинает колотиться с бешеной силой, отдаваясь глухим стуком в висках. Под ложечкой посасывает.

— Ты пришла, — выдыхает Денис.

— Как видишь, — отмахиваюсь, стараясь сохранить ледяную маску. Холод проникает под кожу, но внутри все горит. — На мой вопрос отвечай! Обезболивающие? Принимал сегодня?

Бывший муж отводит взгляд, смотрит куда-то мимо меня, на голые ветви деревьев. Чуть мямлит:

— Нет. От них я… мыслить нормально не могу. В голове появляется тума. А мне надо… соображать.

— Твою мать, Денис! — взрываюсь моментально. Весь накопившийся за день… за три года стресс вырывается наружу. — О чем, черт побери, ты думаешь?! Тебе всего всего несколько дней назад удалили почку! Боль — это не геройство, это сигнал организма! Стресс от боли только мешает заживлению, повышает давление, бьет по оставшейся почке, по сердцу! Ты хочешь осложнений? Хочешь обратно на стол? Или в реанимацию? Ты врачом себя возомнил, что сам решаешь, что тебе можно, а что нельзя?! — слова вылетают из меня пулеметной очередью, подкрепленные годами медицинских знаний и дикой злостью на упрямство бывшего мужа. На его вечную игру в “я справлюсь сам”.

Денис слушает. Молча. Не перебивает. Не огрызается. Просто сидит, слегка сгорбившись, его взгляд прикован к моему лицу. И в этом взгляде… нет сопротивления. Нет привычной дерзости или цинизма. Есть странная покорность. И та самая мягкость. Нежность, даже. Кажется, будто Денис слышит не упрек в моих слова, а музыку… будто он ловит каждое мое движение, каждую интонацию, словно они — глоток воздуха для утопающего.

И внезапно, на середине очередной моей тирады о важности адекватного обезболивания в послеоперационном периоде, я замолкаю. Потому что осознаю — он счастлив, что я его ругаю. Весь мой запал гаснет, как спичка, брошенная в лужу. Внутри все сжимается. Сердце сначала пропускает удар, замирает, а потом начинает колотиться с удвоенной, бешеной скоростью, гоняя кровь по жилам и заливая щеки жаром. Отворачиваюсь, делая вид, что смотрю на замшелые ветки старой липы.

— Приятно, — бормочет Денис тихо, чуть хрипловато, но удивительно тепло, — что ты обо мне заботишься.

Фыркаю, стараясь вернуть себе хоть каплю прежней жесткости. Поворачиваюсь к нему, скрещиваю руки на груди — выставляю между нами барьер.

— Конечно, забочусь. Я же твой врач. Ответственность за тебя несу, — произношу удивительно ровно, несмотря на бурю внутри. — Если ты угробишь себя своим идиотизмом, виновата буду я.

— И только? — Денис смотрит мне прямо в глаза.

В его же глазах — зеленых, глубоких, все еще полных той непонятной нежности читается вопрос, который я слышала в его палате… отчетливо виднеется надежда.

Взгляд бывшего мужа обжигает. Заставляет отступить на шаг. Еще на шаг.

Дистанция. Нужна дистанция.

— Я вроде бы все тебе сказала, Денис, — говорю я, и голос мой снова становится ледяным… защищаю себя и свое раненое сердце как могу. — Ты своими же руками разрушил нашу семью. Своими словами, своей жестокостью, своей… игрой. Восстанавливать ее я уж точно не собираюсь, — делаю паузу, глотая ком в горле. — Да, теперь я знаю правду. Поэтому хочу оставить ее в прошлом. Как и тебя. Хочу двинуться дальше.

Денис не моргает. Не отводит взгляда. Только сжимает губы, и на мгновение в его глазах мелькает боль — уже не физическая.

— А если я не хочу? — его вопрос звучит тихо, но с железной твердостью, как вызов.

— Это твои проблемы! — огрызаюсь я, резко махнув рукой. Холодный воздух обжигает кожу. — Ты три года не хотел бороться! Три года молчал! А теперь, когда тебе удобно, когда ты на больничной койке и тебе скучно, ты решил, что можешь просто… вернуться? По щелчку пальцев? Нет, Денис! Так не бывает! Я не игрушка! Тем более… — добавляю я, цепляясь за соломинку, за тот абсурдный щит, который сам же и создала, — …тем более, у меня есть жених. Моя жизнь уже идет своим чередом. Без тебя.

Денис вдруг резко встает, его лицо искажается от испытываемой боли. Делает шаг вперед. Подходит близко, слишком близко. Рост Дениса, его присутствие, знакомый запах — смесь больничного антисептика и его собственного, едва уловимого — накрывают меня волной. В глазах Дениса уже нет прежней нежности. Его взгляд острый, пронзительный, почти хищный.

— Вот тут не надо, — говорит Денис тихо, но так, что каждое слово врезается в сознание. Его взгляд не отпускает меня. — Не надо про “жениха”. Я прекрасно знаю, что вач с этим… — он делает едва заметную паузу, и в глазах мелькает презрение, — …патологоанатомом ничего не связывает.

Глава 41

Холодный ветер швыряет мне в лицо мокрые пожухлые листья, сорванные с берез, что дрожат над скамейкой в этом жалком больничном парке. Денис стоит передо мной, высокий, бледный, в спортивном костюме с расстегнутой кофтой. Бывший муж смотрит лишь на меня… его пронзительный взгляд ловит каждый мой вздох, каждую мою дрожь. Чувствую себя так, словно меня рассматривают под микроскопом. Пытаюсь ровно дышать… плохо получается.

— Что? — выдыхаю.

Воздух вырывается изо рта клубами пара.

Конечно, я понимала, что мои игры с “женихом” ни к чему хорошему не приведут, но даже не подозревала, что мне в лицо бросят мою же ложь. Сердце колотится где-то в горле, бешено, неровно, а пальцы сами впиваются в ткань больничных брюк. Холодный ветер, пробирающийся сквозь тонкую ткань костюма, будто обжигает разгоряченную кожу. Чертов парк, чертов ветер, чертов Денис!

Бывший муж коварно ухмыляется, и эта ухмылка режет по нервам острее ледяного ветра.

— У меня в твоей больнице есть шпионы, Оль. Добрые души, которые доложили, что за три года у тебя не было ни одного серьезного романа. И что твой… Дмитрий появился только сегодня, словно по волшебству.

— Кто?! — голос срывается на визг, резкий, неприятный даже мне самой. Озираюсь, будто тени голых кустов, мокрые скамейки, унылые фонари, вот-вот обернутся предателями в белых халатах.

Кто помогает моему бывшему мужу? Лена? Соня? Котя? Кто?!

Денис лишь пожимает плечами, делая вид, что поправляет рукав кофты, который даже не задрался. Но я-то вижу… вижу!.. как напряглись пальцы бывшего мужа, как побелели его костяшки из-за сжатых кулаков.

“Денису больно стоять”, — догадываюсь я.

Чертовски больно. Но он терпит. Ради чего? Ради того, чтобы вот так меня унизить?

— Неважно кто, Оль. Суть в том, что у тебя в телефоне даже его номера нет, — произносит бывший муж тихо, но каждое его слово падает, как камень, прямо в мое затуманенное переживаниями и злостью сознание.

“Пост медсестер!” — мигом озаряет меня.

Вспоминаю слова Димы, брошенные на ходу, под любопытными взглядами девочек-медсестер: "То есть, ты даже мой номер не записала!". Блин! Я так и знала, что ничем хорошим наш с Димой разговор при свидетелях не обернется!

— Нашим медсестрам языки надо подрезать, — цежу сквозь стиснутые зубы, мысленно уже представляя, как устрою разнос этим “добрым душам”. Ярость кипит внутри, смешиваясь с леденящим душу стыдом.

Денис медленно, преодолевая остаточную боль, видимую только мне — все-таки я хорошо знаю каждую гримасу бывшего мужа, каждый жест, черт бы его побрал, — сокращает остатки разделяющего нас расстояния. Чувствую его дыхание — ровное, натянутое, как струна, — на своем лице. Знакомый запах — смесь больничного антисептика, хвойного шампуня и чего-то неуловимо, предательски его — окутывает меня. Мурашки бегут по спине, против воли, назло разуму.