В плохих парней не влюбляются (СИ) - Коэн Даша

Боже, как я вообще вляпалась во всю эту унылую эпопею?

— Лола, — потерла я лицо ладонями и развела руками, — совет вам да любовь! Мне нет никакого дела до твоего жениха.

— Это неважно, Марьяна. Главное — ему есть дело до тебя.

— Не волнуйся, я ему популярно разъяснила, что в здешних водах рыбы нет.

— И он поверил?

— Мне плевать, — отмахнулась я и отвернулась, начиная не на шутку уставать от этой беседы.

Какие-то убогие страсти Мадридского двора честное слово. А я, на минуточку, даже близко не испанка!

Но Толмачевой было плевать на мои умозаключения. Она решила выжать меня сегодня до последней капли.

— Марьяна, к чему вся эта патетика? Ведь Каха тебя уже почти получил.

Она ударила меня этими словами наотмашь. Мир словно бы дернулся и поплыл. Стало жарко, а еще нечем дышать.

— Что? — скривилась я и внутренне обмерла, думая, что чертов убогий царевич уже похвалился на мой счет. Но нет.

— Его видели, как он входил к тебе в душевую. А уже на следующий день Вероничка со своей подружкой — преподшей по английскому, слишком громко обсуждала факт отсутствия на твоем теле полотенца, когда она прервала ваши страстные поцелуи. От которых ты, между прочим, совсем не убегала в ужасе и с воплями. Так что давай ты перестань вешать мне лапшу на уши, пожалуйста…

Вот же черт!

Сердце в груди забилось, как одержимое. Ладони в моменте стали влажными. Ноги подкосились. И вскипевшая кровь так сильно зашарашила по мозгам, что меня затошнило. А еще я почувствовала себя грязной, оплеванной дурой.

Ведь я же знала, что Сафоновы не врут. Знала! И все равно скатилась на самое дно, а теперь мне и с него постучали.

— Кто еще в курсе? — сипло спросила я, не видя смысла отрицать очевидное.

— Марьяна, хватает того, что в курсе я. И потому я здесь, пытаюсь вправить тебе мозги. Если бы не твое это карате и все такое, то, наверное, я тебя просто бы шуганула для острастки. Обычно это помогает, если девчонка с мозгом. Но не всегда.

И я вдруг психанула.

— Можно подумать, от меня что-то зависит? Я его уже миллион раз посылала, а воз и ныне там!

— Где? — впилась в меня взглядом Толмачева, а я выпалила.

— Уперся рогом. Закосил под Карандышева.

Лола закатила глаза, и какая-то болезненная судорога прошла по ее идеально красивому лицу.

— Что именно он сказал тебе, Марьяна?

— Что я буду, либо с ним, либо ни с кем, — буркнула я.

И тут же поджала губы, понимая, как тупо все это звучит. Но Толмачева была другого мнения на этот счет.

— Это очень плохо…, — пробормотала она, потирая свои виски и морщась.

— Почему? — пожала я плечами. — Наоборот, хорошо же. И сам отвалит, и других придурков на расстоянии пушечного выстрела держать будет. Разве нет?

— Нет, — покачала Лола головой.

— Почему? — сглотнула я.

— Потому что, Марьяна, раз Каха тебе это сказал, то он объявил тебе войну. И он будет долго и упорно жечь тебя, пока ты сама не выкинешь белый флаг.

— Не дождется, — фыркнула я.

— Ты просто не знаешь этого парня, детка. Он на всю голову отбитый мажор с неисправными тормозами. А потому, лучше бы тебе прямо сейчас бежать к своим расчудесным предкам и умолять их слезно, чтобы они уже с понедельника перевели тебя в другой вуз. Плевать какой. Главное — подальше от Царенова. Потому что, запомни мои слова: не сделаешь, как я тебе говорю, и Каха превратит твою жизнь в ад!

И на этой минорной ноте Лола Толмачева сорвалась с места и торопливо покинула помещение. А я осталась.

Обтекать.

Глава 17 — Высокие, высокие отношения

Марьяна

Жарко.

Осеннее сентябрьское солнце разошлось сегодня на полную катушку. Раскочегарило столбик термометра до двадцати пяти со знаком плюс. Из положительных аспектов можно было выделить только одно: я не осталась в городской парилке и уехала на природу, поближе к реке и свежему воздуху.

Все остальное можно было смело сметать в аспекты отрицательные, ибо сегодня на календаре был день отца года и именно его нудную лекцию о трудностях жизни я сейчас пыталась слушать. И не зевать.

Приходилось паршиво, несмотря на окружающую меня красоту.

Прямо из института и после разговора с Толмачевой меня увезли в Тверскую область, к Волге, в закрытый премиальный коттеджный поселок, где сильные мира сего свили себе милые дачные домики. И не на шести сотках казенной земли, а на пяти гектарах береговой линии.

А вы как хотели? Здеся вам не тама!

Теперь я сидела в плетеном ротанговом кресле и наблюдала за тем, как мой папаша с умным видом ворочает угли в мангале, пытаясь разжиться для нас шашлыком. Накормить решил кровиночку. Молодец!

А так и не скажешь, что человек с душком. Нет, реально…

Высокий, под метр девяносто. Крепкий. Широкоплечий. Седые, но густые волосы. По виду и не скажешь, что ему уже в следующем году стукнет шестьдесят лет. Моложавый будто бы, хотя лицо жесткое, с четко очерченными скулами и тяжелым, квадратным подбородком. Глаза холодные, с вечно недовольным прищуром. И улыбался этот человек очень редко, но как-то безрадостно, что ли. По-деловому — только губы растягивал, а во взгляде пустота.

Загорелый почти до черноты.

Мама говорила, что он часто летал на Мальдивы, а то и вовсе по делам жил в Дубае.

А я была рада, что в этом образе холеного, зажравшегося олигарха не видела себя. Из зеркального отражения на меня смотрела почти точная копия мамы в молодости. А может, так распорядилось небо, раз мой отец от меня некогда просто отмахнулся.

Незапланированная. Ненужная. Незаконнорождённая.

Вот и сейчас Константин Рудольфович сухими фактами пытался объяснить мне, почему в далеком прошлом обрюхатил маму и оставил ни с чем. И закономерно ждал, что я его пойму. Просто потому, что привык, что этот мир крутился вокруг него, вот и от меня то же самое ждал.

— Ты не подумай, что я злой, дочь. Нет, это ведь совсем не соответствует действительности. Просто воспитали меня таким, и не родители даже, а сама жизнь научила, что эмоции — это всего лишь инструмент, а не состояние, под которое нужно прогибаться. Ты со временем это поймешь. Может, не сейчас, но потом, когда приоритеты для тебя предстанут не только в плоскости сплошного юношеского максимализма.

— Значит, ты не испытываешь вины за то, что бросил беременную любовницу? — передернула я плечами и решилась задать этот вопрос ему лоб.

А Коган даже не смутился. Лишь улыбнулся снисходительно и честно ответил.

— Нет.

— М-м…

— А за что мне испытывать вину, Марьяна? Я разве что-то твоей маме обещал? Или, быть может, в вечной любви ей клялся? Ну или на худой конец, просил ее, чтобы она мне родила ребенка?

— Я не знаю, ты мне скажи, — отвела я взгляд, чувствуя, как сердце скребет обида за родного человека, за ту женщину, что меня родила и одна воспитала.

— А ты мне, дочка. Отказалась бы ты от своих грандиозных планов на жизнь, если бы случай вмешался в отлаженный механизм твоего существования и решил все испортить?

— Мы говорим обо мне, пап!

— Мы говорим о том, что можно было решить быстро и безболезненно тогда. И я так думал. Просто потому, что пытался утрясти проблему, а не усложнить ей свою жизнь.

— И считал мою маму неровней себе! — огрызнулась я.

— Да. Ты бы тоже не обрадовалась, если бы я тебя сейчас принялся склонять пойти замуж за бесперспективного увальня из глухой провинции. Верно?

Я отвернулась, сжав челюсти.

— Мы говорим о моей матери, пап.

— Мы говорим о жизни, — спокойно поправил он. — О том, что иногда приходится выбирать. Я выбрал свои планы. И не жалею об этом.

Мне решительным образом не нравилось, с какой стороны этот мужчина рассуждал о ситуации, когда на карту была поставлена жизнь человека. В его голове было все просто: не родился ребенок, значит, можно решить судьбу за него. Он же все равно ничего не узнает.