— И буду говорить.
Я поцеловал её. Мягко. Осторожно. Так, будто она была сделана из стекла.
Потом был праздник.
Маленький. Уютный. Домашняя еда, которую готовила мама — её знаменитые пирожки с капустой, которые я обожал в детстве. Тихие тосты. Смех. Кто-то рассказывал историю о том, как я упал в фонтан на корпоративе. Кто-то вспоминал, как мы с Эммой встретились впервые.
Я слушал вполуха. Я смотрел на неё.
Она сидела рядом, с бокалом красного вина, и улыбалась. Её пальцы гладили мою ладонь под столом, и я чувствовал, как она считает мои пульс. Она всегда так делала, когда волновалась. Считала удары, успокаивая себя.
В какой-то момент гости начали разбредаться.
Мама ушла последней, поцеловав меня в щёку и шепнув: «Ты молодец, сынок».
И настал момент, ради которого я ждал весь этот день. Весь этот год. Всю свою жизнь.
Арсений стоял у окна.
Он был в том же светло-сером костюме, с бокалом шампанского в руке, и смотрел на снег за окном. Я подошёл к нему, и мои шаги гулко отдавались в опустевшем зале.
— Воронов.
— Корсаков, — он обернулся.
Я протянул руку. Открыто. Без игры. Без подтекста. Просто человек человеку.
Он пожал её.
— Спасибо, — сказал я. — Что присмотрел за ней.
Он усмехнулся. Я знал эту улыбку — лёгкую, чуть усталую, с прищуром. Она всегда значила: «Ты ничего не понял».
— Ты так и не понял, — сказал он. — Она не нуждалась в присмотре. Она ждала, пока ты дорастёшь.
Я помолчал. В его словах была правда. Горькая, но правда.
— Я знаю, — я кивнул. — Но всё равно спасибо.
— Будь счастлив, — он допил шампанское, поставил бокал на подоконник и ушёл.
Я смотрел ему вслед и думал о том, как странно устроена жизнь. Совсем недавно я ненавидел этого человека. За то, что он был рядом с ней. За то, что он знал её лучше, чем я. За то, что он был её семьёй, когда я был никем.
А сегодня он привёл её ко мне.
Первый танец.
Мы вышли в центр зала. Я обнял её за талию, чувствуя, как под пальцами дрожит тонкая ткань платья.
Гитара взяла первый аккорд — медленный, мягкий, как снег за окнами. Скрипка подхватила, и мы поплыли.
Она была в моих руках. Лёгкая. Тёплая. Настоящая.
— Ты переделал всё, — сказала она, прижимаясь щекой к моему плечу. — Полевые цветы, скрипка, платье… Ты спятил.
— Я спятил ещё год назад, — я прижал её крепче. — Ты поздно заметила.
— Я знала, что ты сможешь, — прошептала она.
Я наклонился, коснулся губами её виска. От неё пахло теми самыми духами. Я узнал их запах в первый же день после её возвращения — и в тот же вечер купил флакон, чтобы помнить его всегда. Она смеялась, когда я признался: «Я мог бы узнать это семью годами раньше, но боялся выглядеть идиотом».
«Ты и так идиот», — ответила она тогда.
И была права.
— Я смог только потому, что ты дала мне шанс, — сказал я, и голос мой дрогнул. — Шанс побороть свою гордость. Свою трусость. Своё одиночество. Всё, с чем я жил сорок лет. Я был так зол на мир, так закрыт, так боялся снова проиграть, что почти потерял тебя. Почти. Ты дала мне шанс — и я его не упустил.
Она подняла голову.
В её серо-зелёных глазах, в которых когда-то гас свет, теперь сияло солнце. Я видел в них отражение лампочек, гирлянд, снега за окном. И себя.
— Я люблю тебя, Глеб Корсаков, — сказала она.
— Я люблю тебя, Эмма Корсакова.
Она вздрогнула. На секунду — едва заметно, но я почувствовал это всем телом. Услышав свою новую фамилию, она будто заново осознала: это навсегда.
Потом она улыбнулась. И мы танцевали. Медленно. Обнявшись. Под скрипку и гитару.
Снег за окнами зимнего сада падал и падал — крупными хлопьями, заметая всё, что было до нас. Все мои ошибки, все её слёзы, все годы, которые мы потратили впустую.
Я закрыл глаза.
И впервые за сорок лет почувствовал, что я дома.
Мы не заметили, как погас свет.
