После развода. Верну тебя, жена (СИ) - Нестерова Рита

Вадим выдыхает, будто сбросил огромную тяжесть с плеч. На его лице растягивается оптимистичная улыбка, а встаю и ухожу в детскую, к Артёму. Закрываю за собой дверь и прислоняюсь к ней, закрывая глаза.

Внутри всё дрожит. Всё болит. Но есть и что-то ещё. Маленькая, хрупкая надежда, что, может быть, он действительно изменится. Что, может быть, я не зря даю ему этот шанс.

«Шанс – это не прощение», — думаю я, глядя на спящего ангелочка Артёма, мирно сопящего в своей кроватке. — «Это просто шанс. А что ты с ним сделаешь, Вадим, покажет время».

Глава 36

Первая прогулка с коляской случается через неделю после выписки из клиники.

Я не планировала это. Но Артёму нужен свежий воздух, а на улице – первый по-настоящему тёплый весенний день. Упускать такую возможность, несмотря на то, что Вадим был дома, я не хочу.

Солнце светит так ярко, что больно смотреть, снег почти растаял, и воздух пахнет оттепелью и чем-то новым, пробуждающимся.

Вадим приходит утром, как обычно. Приносит продукты, спрашивает, как спал Артём, нужно ли что-то ещё. Я отвечаю односложно, привычно держу дистанцию.

Но когда я начинаю одевать сына для прогулки, Вадим смотрит на меня и спрашивает осторожно:

– Можно мне пойти с вами?

Я замираю, держа в руках тёплый комбинезон, и смотрю на него. Внутри всё сжимается – автоматическое желание отказать, сказать “нет”, защитить своё пространство.

Но я вижу его глаза. В них нет давления. Нет требования. Только тихая просьба.

И я вспоминаю свои же слова: «Ответственность делом. Каждый день». Он просит. Не требует. Не настаивает. Старается быть хорошим отцом и каждую свободную минуту проводить с сыном. Я не хочу ему запрещать этого…

– Хорошо, – говорю я наконец, и голос звучит неуверенно. – Идём.

Мы идём по парку рядом с домом. Я веду коляску, Вадим идёт чуть сзади, держит руки в карманах. Между нами – расстояние. Физическое и эмоциональное.

Неловкость висит в воздухе, как туман. Я не знаю, о чём говорить. Не знаю, нужно ли вообще говорить. Вадим молчит, и я чувствую его напряжение – будто он боится сказать что-то не то, разрушить этот хрупкий момент.

Артём спит в коляске, укрытый пледом, и я время от времени заглядываю под капюшон, проверяя, не раскрылся ли он, не холодно ли ему.

– Хорошая погода, – говорит Вадим наконец, и голос его звучит неестественно.

– Да, – отвечаю я коротко.

Пауза.

Ещё одна пауза. Ещё одна попытка.

– Тебе не холодно?

– Нет.

Я слышу, как он вздыхает тихо, и чувствую укол вины. Он пытается. Пытается наладить контакт, завести разговор. А я закрываюсь, отвечаю односложно, не иду навстречу.

Через несколько секунд Вадим вдруг останавливается и говорит осторожно:

– Настя, можно я… – он делает паузу, и я вижу, как он смотрит на коляску. – Можно я поведу её? Коляску. Немного.

Я замираю, инстинктивно сжимая ручку коляски сильнее. Внутри всё напрягается.

Но потом я смотрю на него, на его осторожное, почти виноватое выражение лица, и понимаю: он же отец. Такой же родитель, с такими же правами на него, как и у меня. Он имеет право.

– Хорошо, – говорю я наконец и отпускаю ручку.

Вадим берётся за коляску, и я вижу, как его лицо светлеет – совсем чуть-чуть, почти незаметно, но я замечаю.

– Только осторожнее, – добавляю я быстро, не в силах удержаться. – Если наедешь на бордюр или камень, коляска резко остановится и тряхнёт ребёнка. Поэтому аккуратнее. Объезжай всё.

– Понял, – кивает он серьёзно, будто я даю ему инструкцию по управлению самолётом и в моменте это вызывает у меня внутреннюю усмешку.

Мы продолжаем идти, и я вдруг замечаю, что я нахожусь ближе. Ближе к нему, чем минуту назад.

Когда я вела коляску, между нами было расстояние – он шёл сзади, я впереди. А сейчас мы идём рядом, почти вплотную, и я понимаю, что это произошло инстинктивно.

Я хочу быть ближе к коляске. К Артёму.

А становлюсь, тем самым, ближе к Вадиму.

Я отхожу чуть в сторону, пытаясь восстановить дистанцию, но через несколько шагов снова оказываюсь рядом. Снова близко.

Вадим, кажется, ничего не замечает. Или делает вид, что не замечает. Просто ведёт коляску аккуратно, объезжая каждую неровность, каждый камешек, как будто это самая важная миссия в его жизни.

А я смотрю на него краем глаза и думаю: «Может быть, я начинаю оттаивать?».

Мы доходим до скамейки у пруда, и я останавливаюсь, беру коляску, ставлю её на тормоз и сажусь на скамейку. Вадим садится рядом – не вплотную, на расстоянии, уважая границы.

Мы сидим молча, смотрим на воду, на уток, которые плавают у берега, на детей, играющих неподалёку. И тишина уже не кажется такой давящей. Она становится… спокойной.

– Настя, – говорит Вадим, – Можно я спрошу? Ты не обязана отвечать, если не хочешь.

Я оборачиваюсь, смотрю на него с интересом.

– Спрашивай.

– Как ты себя чувствуешь? – спрашивает он, и я вижу, как он смотрит на меня внимательно, изучающе. – Не физически. Внутри. Как ты?

Вопрос застаёт меня врасплох. Я даже не знаю, что ответить.

А Вадим ждёт ответа. Не формального “всё хорошо”, а настоящего. Это видно по его взгляду.

Я молчу долго, подбирая слова.

– Устала, – говорю я наконец честно. – Очень устала. Физически. Эмоционально. Не высыпаюсь. Боюсь, что что-то сделаю не так с Артёмом. Боюсь, что недостаточно хорошая мать. Боюсь… Многого.

Вадим слушает, не перебивая, и кивает.

– Ты справляешься, – говорит он тихо. – Ты удивительная мать, Настя. Артёму повезло с тобой. Я вижу со стороны, что ты отдаёшься материнству полностью, до последней капли. И знаешь что это значит?

— И что же? — с нескрываемым интересом спрашиваю.

— То, что ты не можешь быть плохой матерью. Да, ты многого не знаешь именно из-за неопытности. Но у кого есть этот опыт в первый раз? — он растягивает на лице тёплую улыбку. — Но подожди, через пару месяцев сама будешь раздавать советы новоиспечённым мамочкам на женском форуме о том, как и что правильно делать для ребёнка.

Я улыбнулась. Эти тёплые слова… Они были так мне нужны. Я сама не осознавала, как такие вещи важны. Простые слова, которые воодушевляют, заставляют не сдаваться. И я чувствую теплоту, разваливающуюся в груди.

– Спасибо, – шепчу я.

Мы снова замолкаем, и я думаю: «Может быть, это не так страшно?». Всё ведь уже позади, в прошлом… Может быть, мы сможем разговаривать и…

В следующие дни я начинаю замечать изменения в Вадиме. Попривыкла к бесконечному материнству и наконец хоть чуточку, но могу отвлечься от этого в своих мыслях и смотреть на окружающий мир по новому.

Вадим не повышает голос. Никогда. Даже когда Артём плачет часами, и мы оба на грани нервного срыва, он остаётся спокойным. Не срывается. Не кричит.

Он не контролирует. Не проверяет, правильно ли я делаю, не навязывает свои методы. Просто спрашивает: “Нужна помощь?” И если я говорю “нет” – отходит. Без обид. Без попыток настоять.

Он спрашивает разрешения. “Можно я возьму Артёма на руки?” “Можно я останусь ещё немного?” “Можно я приготовлю ужин?”

Каждый раз – вопрос. Не утверждение. Не требование.

И это… Это непривычно. Но приятно.

Я начинаю чувствовать, что дышу свободнее. Что могу расслабиться чуть-чуть. Что он не нарушит мои границы, если я их обозначила.

И это странное, хрупкое чувство безопасности начинает возвращаться. Медленно. Осторожно. Как животное, которое боится, но всё же подходит ближе к своему обидчику, который когда-то ударил его и потерял доверие…

Однажды вечером, когда Артём спит, а я сижу на кухне с чашкой чая, Вадим говорит:

– Я хочу, чтобы ты знала. Про Ольгу.

Я поднимаю на него взгляд, и сердце сжимается. Я не хочу слышать про неё. Не хочу вспоминать.

Вадим смотрит мне в глаза и продолжает:

– Я обратился к юристу. Оформил запретительный ордер. Оля теперь не может приближаться ко мне, к тебе, к Артёму ближе, чем на сто метров. Так что, если она попытается докучать нам, отправится в места не столь отдалённые.