Развод. Ты мне должна (СИ) - Дюжева Маргарита

— Тогда чего ворчишь?

— Положено же ворчать, — рассмеялась я, — это слишком дорого. И слишком много.

— Нормально. Для тебя не жалко.

— Транжира.

— Ты забыла добавить слово «влюблённый». Влюбленный транжира.

— Я не привыкла, к тому, что мне сразу столько всего покупают.

— А как надо? Сначала один носок, потом второй? Через неделю трусы можно? В следующем месяце брюки? Сапоги тоже поштучно? А может вообще лучше коньки? Чтобы сносу не было?

— Дурень, — я со смехом пихнула его в плечо, потом взяла яркий, солнечно-оранжевый сарафан и, приложив его к себе, покрутилась перед зеркалом, словно какая-нибудь шальная девчонка.

Я и чувствовала себя шальной девчонкой. Веселой и неприлично счастливой.

Но как это обычно бывает, бочка меда не смогла обойтись без ложки дегтя. Хоть и с опозданием, но она все-таки свалилась на голову.

Кира.

Я смотрела на ее фотографию на экране и сконфуженно потирала нос.

— Что там? — насторожился Мирон, — из суда?

— Дочь.

— Так ответь.

— Мне нужно собраться, — я натянуто улыбнулась, — сомневаюсь, что там будет что-то приятное.

— Давай я поговорю.

— Не надо, Мирон. Ты и так сделала для меня очень много. Этот разговор должна завершить я сама.

Он с пониманием кивнул и ушел в душ, предоставив мне полную свободу действия.

Я вздохнула и нажала кнопку «ответить»:

— Слушаю.

— Мам! — в голосе истерика и тонна упреков, — ты чего творишь-то, а? Мама!

— Я? Ничего. Собираюсь в бассейн.

Она сначала запнулась от такого возмутительного сообщения, и тут же с пылом продолжила:

— Ты отца подставила!

— Он сам себя подставил! Никто не заставлял его заниматься махинациями.

— Ты натравила на него эту свою стремную адвокатшу!

— Наталья Николаевна прекрасный специалист.

— Страхолюдина! Старая дева!

— Кира! Прекрати немедленно!

— А этот твой? О чем ты вообще думала, когда притащила его в зал суда? Отец больной, ему лишний раз нельзя переживать, а ты решила хахалем своим блеснуть? Для чего он был там нужен?

— Может для того, чтобы поддержать меня? Чтобы я не сидела как оплеванная, пока бывший муж из себя страдальца корчит, а дочь подтирает ему сопельки, делая вид, что не понимает, что происходит? Я рада, что Мирон был рядом. Даже словами не передать насколько рада.

— Он хам! Отца оскорбил!

— Он меня защищал.

Кира фыркнула, как будто защита меня — это вообще дело несерьезное. Да что там несерьезное. Недостойное!

— Вы для чего все грязное белье разворошили? Мало отцу проблем было со с здоровьем и мошенниками, так теперь еще следственный комитет им заинтересовался! Разбирательства будут! Ты хоть понимаешь это?! Или тебе совсем плевать? Хочешь, чтобы его в тюрьму посадили? Тебе это в радость будет?

— Это было исключительно для того, чтобы восторжествовала справедливость. Когда твой отец все это затевал, должен был отдавать себе отчет, что под него тоже могут что-то нарыть.

— А может, он просто не ожидал такой подлости от женщины, с которой прожил столько лет? От матери своего ребенка?

— Когда кого-то пытаешься закопать в навозе, глупо ждать, что сам останешься чистым.

Я уже даже не стала напоминать с чьей подлости все это началось. Какой смысл? Пусть думает, что хочет.

— Не хотела ты платить эти алименты, так могла как-то помягче это сделать! Поговорила бы с папой

— Кирюшенька, мы говорили не единожды. И каждый раз он с пеной у рта орал, что я ему должна, и он меня нагнет на суде так, что мало не покажется.

— Да это просто слова были! Ему страшно, он болен, вот и городил не пойми что… Хотел привлечь твое внимание.

Я вздохнула, подняла взгляд на потолок словно в поисках ответов на бесконечные вопросы. Конечно, там ничего не оказалось. Нет ответов, нет подсказок и механизмов упрощении ситуации. Есть я и мои решения. Только и всего. Поэтому:

— Болезнь не является оправданием скотского поведения. Поэтому заканчивай свою истерику и обвинения. Все это произошло исключительно по вине Михаила, и как он будет теперь разбираться с этим снежным комом — я не знаю. И знать не хочу. Пожалуйста, не звони мне больше с этой ерундой.

— Ерундой?!

— Да. Отклика не будет, раскаяния тоже. Чувство вины ты мне не навяжешь, как ни старайся. Все кончено, страница, перевернута, мосты сожжены. Михаилу здоровья и удачи. Главное, подальше от меня.

— Тогда я…

— Знаю, не дашь мне общаться с Ванечкой. Что ж, мне очень жаль. Я хочу, чтобы ты знала, что мне больно это слышать, и меня это откровенно ранит. Но если таково твое решение — я его приму.

— Вот значит ты какая? Променяла нас всех на другого мужика.

— Нет, Кира. Я просто выбрала себя. Вот и все.

Почему всем так не нравится, когда кто-то выбирает себя?

Почему это считается постыдным, недопустимым и вообще чуть ли ни преступлением?

Перестала быть удобной? Хамка!

Отказываешься покорно глотать все то дерьмо, которое на тебя выливают? Обнаглевшая хамка.

Идешь к своему счастью? С чего бы это? Кто разрешил? Вернись в стойло и не мычи! А еще лучше займись делом!

Самое обидное, что такое отношение идет от близких. От тех, кто привык, что ты где-то там, внизу, а стоит только посметь поднять голову и вместо поддержки сплошные упреки и возмущение.

— Я очень разочарована, мама! — голос Киры звенел от праведного возмущения.

Она не допускала мысли, что может быть не права, не понимала, что со своими инфантильными ультиматумами и обидами ведет себя откровенно по-свински. У нее была какая-то своя картина мира, в которую, по ее мнению, я должна непременно втиснуться. Сложиться, смяться, откинуть все лишнее, не подходящее под ту ячейку, которую за мной закрепили. И нет даже мысли, что эта ячейка может мне не подходить. Должна и точка. Крылья сложила, каблуки выкинула, нырнула в образ сладкой булочки и все. Стой себе в углу вся такая удобная и незаметная, и только успевай вовремя подносить еду и убирать грязную посуду.

— Кирюш, — вздохнула я, — мне правда жаль, что так вышло. Жаль, что ты испытываешь разочарование…

— Но? — с нажимом спросила она, явно намекая, что раз я все понимаю, то уже должна бежать все исправлять.

— Но мой ответ «нет». На все твои претензии. Требования. Ультиматумы. Нет и все.

— Мама!

— Мои двери всегда для тебя открыты. Я буду безумно рада видеть и тебя и Ванечку. Я всегда готова тебя выслушать и поддержать. Всегда готова помочь. Но еще раз повторяю не пытайся навязать мне чувство вины. Я его не приму. У меня своя жизнь, какой бы несущественной и неправильной ты ее ни считала. Свои взлеты и падения. Свои правила и ошибки. И я не стану проваливаться в прошлое только потому, что тебе оно кажется более привычным и правильным.

— Ну и ладно! Сами справимся, — фыркнула она и отключилась.

Я вздохнула еще раз, цыкнула с досадой и отложила телефон.

Сложно. Очень сложно. Где-то глубоко внутри сидело желание броситься следом за ней, утешить, сделать так чтобы маленькая девочка Кира была счастлива, довольна и не нервничала. Обычные материнские чувства — согреть, защитить, порадовать. Оградить от невзгод этого сурового и порой такого несправедливого мира. Сделать так, чтобы все было хорошо, даже если у меня самой будет плохо.

К счастью, здравый смысл возобладал. Самоотречение ведь тоже бывает разное. Во имя жизни, здоровья — да, не раздумывая, не жалея, не боясь последствий. А во имя капризов — это уже не про доброту и не про пользу. Это про вред. В первую очередь для того, кто капризничает.

И не самоотречение это вовсе, а потакательство. Его не оценят и не уважают. Его просто поглощают, слегка сбавляя обороты до следующих капризов, а потом все повторится.

Я не хочу жить в этом порочном круге. И не стану.

А дочь когда-нибудь поймет, что все это было во благо.

Глава 17

Глава 17