И взгляд Вадима Дамировича сразу нашёл меня, задержался на декольте, потом вернулся к экрану ноутбука.
— Жарко, девочка? — с улыбкой спросил он.
— Немного, — призналась я, продолжая обмахиваться и прекрасно понимая, что вырез пеньюара расходится всё сильнее, открывая ложбинку между грудей. — Духовка, плита... всё вместе...
— Хочешь…
Хочу!
— …открою окно? — закончил Вадим.
— Нет, нет, всё в порядке, — я опустила полотенце, возвращаясь к готовке.
Глава 19. Вишневые касания
Лера
Молчание повисло между нами, нарушаемое только стуком ножа о разделочную доску и бульканьем кипящей воды. Но мысли мои уносились далеко от борща и рецепта.
Никогда меня не интересовала эта сторона отношений между мужчиной и женщиной. Секс всегда был для меня чем-то, что нужно просто перетерпеть.
С Андреем всё случилось на первом курсе, на студенческой вечеринке, где я выпила слишком много вина, пытаясь влиться в компанию. Помнила только обрывки — музыку, руки Андрея на моей талии. А потом — пробуждение в чужой комнате, боль между ног и его довольное лицо рядом на подушке.
Он сказал, что это было прекрасно.
Я не помнила ничего.
Через полтора месяца поняла, что беременна.
Тогда мне казалось, что я должна быть благодарна, ведь Андрей не бросил меня, он предложил жениться. Его родители сказали, что мне повезло — не каждый мужчина возьмёт на себя ответственность. Я поверила им, поверила, что это и есть “любовь”.
А потом и в то, что интим — это просто часть супружеского долга, которую нужно выполнять, даже если не хочется. Даже если больно. Даже если после каждого раза хочется скрыться в ванной.
Андрей… входил внутрь сразу, не церемонясь с прелюдиями, которые считал тратой времени. Говорил, что я должна быть рада, что он вообще хочет меня после родов, после того как моё тело изменилось и покрылось растяжками. Я молчала, отсчитывая минуты, пока он не закончит. Обычно это занимало недолго — пять минут, может, десять.
Потом он переворачивался на бок и засыпал, а я лежала и смотрела в потолок, и думала — неужели это всё? Неужели об этом пишут книги и снимают фильмы? Неужели ради этого люди теряют головы?
Роды у меня были тяжёлыми. Мишенька шёл ножками вперёд, я потеряла много крови. Восстановление заняло месяцы.
После я посвящала всё время ребёнку, пытаясь оттянуть момент, когда Андрей снова потребует своё. Но терпение у него кончилось через три недели после родов. Он сказал, что уже достаточно ждал, что я его жена и обязана делать это. Я заставила себя лечь под него, зажмурившись и сжав зубы, молясь, чтобы швы не разошлись. Они не разошлись, но боль была такой, что я думала, что потеряю сознание.
Андрей и не заметил. Или не захотел замечать.
С тех пор так всё и было. Он требовал — я подчинялась. Он брал — я лежала неподвижно, считая трещины на потолке. Он кончал — я бежала в душ. И думала, что так будет всегда, что я просто не создана для удовольствия.
А потом был… несчастный случай с Мишей, во мне все перемкнуло после этого. Я пережила нищету после ухода Андрея, когда взвешивала по пятьдесят грамм крупы на рынке, потому что на большее денег не было. Даже в колл-центр не смогла устроиться на дому, потому что Миша из-за болей часто плакал, и я не могла соблюдать тишину.
Чуть подрос сын, и я пошла пешим курьером вместе с ним, но коляски у меня не было, потому по восемь часов таскала его на руках с перерывами на заскочить в какой-нибудь ТЦ, чтобы покормить ребенка.
Получилось устроиться на работу продавцом, договорившись брать ребенка с собой, но… Когда врачи… дали нам шанс, но озвучили и сумму этого шанса, я поняла что срочно должна что-то сделать. У меня не было денег, не было возможности отдать ребенка в детский сад. Так я… и пришла в клуб, где мне дали аванс на няню ещё до первой смены.
Я стала стриптизершей.
А потом… появился Вадим Дамирович.
И всё изменилось.
Он прикасался ко мне так, словно я была бесценной. Целовал так, будто хотел запомнить вкус моих губ навсегда. Ласкал так, словно моё удовольствие было важнее его собственного.
И от этих прикосновений и поцелуев, от этих ласк во мне просыпалось что-то незнакомое. Что-то пугающее. Что-то, отчего пальцы на ногах подгибались, а за закрытыми веками вспыхивали искры. Что-то, что заставляло забыть про стыд и приличия и умолять его не останавливаться.
И я хотела... боже, как же я хотела, чтобы это не заканчивалось. Не только из-за этих ощущений, хотя они были невероятными. Но и из-за него самого. Из-за того, каким Вадим был. Сильным и заботливым. Добрым и умным. Властным и нежным одновременно. Он заставлял меня чувствовать себя женщиной.
Я мечтала стать женщиной Вадима.
— Вадим Дамирович, — позвала, помешивая борщ и не оборачиваясь. — А можете мне помочь? Мне нужно достать большую миску с верхней полки, а я не дотягиваюсь.
Услышала, как отодвигается стул, как его шаги приближаются. Сердце забилось быстрее. Сейчас он подойдёт, встанет за моей спиной. Дотянется до полки над моей головой. И тогда...
— Какую миску, җаным? — его голос раздался совсем близко, прямо за ухом. Лёгкий поцелуй в плечо, и я обмираю.
Хочется еще. Еще и еще. Чтобы его губы прикипели к моей коже, чтобы его руки окутывали меня, чтобы…
Я показала пальцем на верхнюю полку, где стояли большие салатники.
— Вон ту, б… белую с синей каёмочкой.
Вадим потянулся вверх, его грудь почти касалась моей спины. Ещё секунда, и... я делаю маленький шаг назад. Совсем маленький. Почти случайно…
И прижалась ягодицами к нему.
С моих губ сорвался выдох, когда я ощутила, как что-то твердое и продолговатое упирается мне в поясницу. Вадим Дамирович напрягся, застыв в позе с поднятой рукой.
Жар обрушился на меня волной, от осознания того, что он хочет меня. По-настоящему хочет. Что всё его спокойствие и сдержанность — это всего лишь маска, что под ней кипит то же желание, что и во мне.
Вадим Дамирович снял миску с полки и протянул её через плечо. Вторую руку он положил на столешницу рядом с моей, заключая в клетку между его телом и кухонным гарнитуром.
— Вот, девочка, — хрипло прошептал он, проводя носом по моей шее. — Что-нибудь ещё тебе... хочется?
Да…
— Нет, спасибо, — выдавила я, ставя миску на столешницу. — Этого… достаточно.
Вадим усмехнулся и вернулся к столу, снова открывая ноутбук.
— Продолжай готовить, Лерочка, — бросил он, не отрывая взгляда от экрана. — Я жду борщ. И рассказ о том, какие темы по истории ты знаешь хуже всего.
Я вернулась к плите, руки тряслись, мысли путались. Между ног пульсировало так настойчиво, что хотелось сжать бёдра и застонать. Но я делала вид, что всё нормально.
Разговаривала с ним о Византии и крестовых походах, о Смутном времени и декабристах. Слушала его объяснения о том, как лучше готовиться и учить даты, пыталась запоминать, но всё, о чём я думала — это как бы заставить его потерять контроль.
Как бы сделать так, чтобы Вадим сорвался. Чтобы показал мне, что чувствует то же самое.
Борщ был почти готов. Я убавила огонь, накрыла кастрюлю крышкой, чтобы он настоялся.
Решила налить Вадиму Дамировичу сок и специально выбрала вишнёвый, который он любил, судя по тому, что тот всегда стоял в холодильнике на видном месте. Налила в высокий стакан и понесла к столу, планируя каждое движение так, как планировала когда-то выходы на сцену в клубе — рассчитывая угол наклона, глубину выреза, продолжительность каждого момента. Вадим Дамирович при виде подошедшей меня откинулся на спинку стула, широко расставив ноги в домашних брюках, и я не могла не заметить бугор между его бёдер, который обозначился настолько явно, что во рту у меня пересохло.
Наклонилась над столом, ставя стакан перед ним и ненароком приоткрывая декольте так, чтобы запа́х пеньюара разошёлся, обнажая грудь глубже, не до сосков, но очень близко. Вадим Дамирович замер, взгляд его скользнул вниз и задержался там, где под алым атласом ничего не было, что защитило бы мой бюст от его глаз. Его зрачки расширились, зубы сжались, пальцы легли на подлокотники.
