Эндшпиль (СИ) - Резник Юлия

Из аэропорта мы выезжаем ближе к обеду. Южное солнце в зените, душно невероятно. Воздух здесь совсем другой. Не столичный — сухой и вылизанный кондиционерами, а живой. Плотный. Пахнущий нагретой землей, молодой листвой, водой и чем-то сладким, почти медовым.

Вдоль всей трассы то тут, то там стоят ларьки с клубникой, черешней и зеленью. А вокруг, куда ни посмотри, до самого горизонта тянутся бесконечные поля. Где-то озимые, где-то подсолнухи только-только поднимают головы. А над всем этим — огромное чистое небо без единого облачка. Я совсем забыла, какое оно здесь. Высокое, синее до рези в глазах. Необъятное.

Рамиль молчит, глядя в окно. Интересно, о чем он сейчас думает?

От аэропорта до нашего поселка почти полтора часа езды. Сначала нормальная трасса. Потом дорога становится уже. Асфальт — хуже. Просто колдобина на колдобине. По сторонам все чаще попадаются жилые дома. Где-то свежие коттеджи с коваными воротами и камерами видеонаблюдения по периметру. Где-то покосившиеся хатки с синими ставнями и шифером, который держится исключительно на честном слове.

Специфические места. Здесь роскошь и бедность идут рука об руку. Вот тебе особняк в три этажа, а вот бабулечка, продающая зелень у калитки, чтобы подзаработать к копеечной пенсии. Вот новенький внедорожник у магазина. А вот дед на древнем велосипеде с привязанным к багажнику мешком сена.

Мы проезжаем один из рукавов великой реки. Над водой неспешно кружат стрекозы. Ветер доносит запах тины и глея. У берега мальчишки прыгают с мостков прямо в воду. Я невольно улыбаюсь, окунаясь в воспоминания…

— Что? — тут же ловит мое настроение Рамиль.

— Да так… Мы тут в детстве все лето пропадали. Вспомнилось…

— В речке этой?

— Ага.

— И не боялись ничего подцепить? Кажется, сюда стекает канализация…

Кажется ему… Закатываю глаза.

— Рамиль, у нас половина иммунитета выработалась исключительно назло санитарным нормам.

Он смеется. Проходится по мне жарким взглядом. И снова отворачивается к окну. А я начинаю нервничать. Чем ближе мы к дому, тем сильнее. Потому что одно дело — рассказывать Шакирову про свое детство. И совсем другое — показать это все. Дома с облупленной штукатуркой. Саманные завалюшки, которые тут до сих пор не рассыпались исключительно из упрямства. Пыльные улицы. Старые заборы. Огороды. Людей, которые всю жизнь пашут как проклятые и все равно едва сводят концы с концами.

Наш дом, кстати, еще не самый плохой. Из белого кирпича и с посеревшей от времени крышей из шифера.

Украдкой смотрю на Рамиля. На руке дорогие часы — он, кстати, без шуток лицо какого-то швейцарского бренда. Идеальное поло. Я не представляю, мужчина, который живет в доме размером с небольшой отель и обладает связями в долбаном правительстве, впишется в это место? Не посмотрит ли с ужасом? Не усомнится ли, что я ему подхожу, увидев, где я росла?

Мне-то самой никогда не было стыдно за то, как мы жили. Не хуже и не лучше других. Сейчас я особенно остро понимаю, что не хуже… Это благодаря доморощенным коучам и инста-психологам мы с такой охотой все обесцениваем, а ведь если покопаться в прошлом, позволить себе сравнить, или банально вспомнить хорошее вместо того, чтобы бесконечно копаться в плохом, становится понятно, что в целом неплохо же жили!

— Что? — задает свой любимый вопрос Рамиль, уверенно ведя вперед взятого в каршеринге китайца. Улыбаюсь…

— Просто думаю, не офигеешь ли ты от местного колорита.

Он непонимающе вскидывает бровь.

— В смысле?

— Ну… Тут у нас все по-простому. Не понравится — можешь вернуться. Я пойму. Тем более ты и так вон как помог! Я и подумать не могла, что все может так быстро решиться. Считай, зря сорвался.

— Почему зря? Ты с моей семьей знакома. Значит, теперь моя очередь.

Вот он дает! Отчаянный… Качаю головой.

— Что ж. Тогда приготовься. Мой дом, — киваю на виднеющуюся среди цветущих лип крышу.

Машина съезжает на обочину у знакомого забора, и меня вдруг накрывает так сильно, что я несколько секунд просто сижу, глядя перед собой.

Дом, милый дом. Белый кирпич уже не такой белый, конечно. Краска на крыльце облупилась, а калитка, кажется, как скрипела в моем детстве, так и скрипит. Зато пионы у мамы в этом году распустились просто невероятные. Кусты стоят вдоль дорожки плотные, раскидистые, тяжелые от цветов. Белые, розовые, густо-малиновые. И пахнет ими на весь двор. Сладко. Пряно. По-летнему.

Рамиль идет за мной следом, глядя на старую яблоню и виноград, который разросся над дорожкой зеленым навесом. Я же украдкой смотрю на него.

— Мам! — зову я, заходя во двор. — Мам, мы приехали!

Во дворе прохладнее. Виноград закрывает почти весь проход к дому, и солнце пробивается сквозь листья пятнами. На земле пляшут зеленоватые тени. Где-то за сараем истерично вопят индюки. Над ухом зудит муха. Из открытого окна кухни пахнет укропом и жареной картошкой.

— Эй! — ору уже громче. — Где все?

Первым меня встречать выбегает виновник переполоха. Высокий. Лохматый. Загорелый. С приличным таким синяком на скуле.

— Вечер в хату! — фыркаю я, подпирая бока кулаками. Ванька виновато улыбается. Я налетаю на этого придурка, обнимаю так крепко, что он охает, а нанежничавшись, отвешиваю ему оплеуху.

— Ай, да за что?! Я ж не виноват.

— Ничего. Будешь в следующий раз думать, с кем связываешься!

— Я тоже по тебе соскучился, — цокает. Из-за сарая доносится мамин голос:

— Марина?

И через секунду мама появляется в поле зрения. В старом халате, в резиновых тапках, с заколотыми на затылке волосами и руками по локоть в какой-то жиже. Птицу она, что ли, кормила?

­— И не обнять тебя. Вся грязная! Я сейчас… Да вы проходите.

А я не даю ей уйти. Поддавшись порыву, подхожу ближе и осторожно прижимаюсь с боку. Мама пахнет домом, солнцем, кухней и этим извечным крестьянским трудом, который никогда не заканчивается.

— Ну как вы? — сиплю я, вдруг осознав, что во многом была к ней несправедлива.

— Да что нам будет? — бормочет она мне в волосы. — Обошлось, и слава богу. Где вы этого адвоката нашли? Небось, три шкуры содрал с вас? — мать не без любопытства косится на Рамиля. Сводит брови… Судорожно соображаю, что не так. Ах, да… Старый добрый расизм. А что вы думали, одна только Динара Александровна на этот счет парится? Да ладно!

— Кстати, познакомьтесь. Это Рамиль, — говорю я. — Моя мама — Лидия Константиновна. Ну, Ивана ты уже видел. А это… Толик и Аня, — добавляю, увидев выскочивших из дома младших.

Рамиль делает шаг вперед.

— Лидия Константиновна, — произносит он ровно. — Очень рад познакомиться.

Мама, кажется, немного теряется. Ну, я ее понимаю. Рамиль может произвести впечатление.

— Взаимно. Спасибо вам. За Ваню. Я уж думала, придется таскать ему передачки на зону, а оно вон как…

— Ничего, — спокойно отвечает Рамиль. — Дела семейные.

Дела семейные. Вот и все. Две простые фразы. А у меня земля из-под ног уходит. Потому что в них столько всего… Артем никогда бы так не сказал. Никогда. Хотя он тоже был знаком с моей семьей. Вскользь. Чисто для галочки. Даже когда увозил меня, ему и в голову не пришло, что неплохо было бы с моей матерью объясниться. Да хотя бы просто сказать, что у него в отношении меня все серьезно. Заверить, что не обидит!

Теперь, оглядываясь назад, я понимаю, что он молчал, потому что говорить было не о чем. Планов в отношении меня у него не было. Была я. Удобная. Влюбленная. Временно подходящая. И слепая.

А Рамиль вот так, да… Одной фразой все по местам расставил.

— Семейные, значит? — уточняет мама.

Рамиль кивает.

— Да.

Я сжимаю губы, чтобы не улыбнуться. Иван рядом выразительно кашляет:

— Мам, иди все же руки помой. Толь, чего стоите? Анька… Обед накрывайте. Люди с дороги.

— Да нас в самолете кормили, — улыбаюсь я, по очереди обнимая младших и тактично умалчивая о том, что там мне по понятным причинам кусок не лез в горло.