Гвоздика лесная - Синюк Виктория Александровна

После ужина приехал Женя. С рюкзаком, в потёртых голубых джинсах, закатанных по щиколотку, белых кроссовках и растянутой синей майке. Как всегда, в небольших очках в тонкой оправе — он не расставался с ними даже во время купания. Женя остановился возле моего забора и, вместо того чтобы стучать-кричать, стал набирать мой номер.

— Ну что, выходи!

— Я чай пью. Заходи ко мне.

Так Женя, согласно плану, оказался в моей избе. Он сразу же стал с любопытством её рассматривать, принюхиваться к её сложному запаху.

— Пахнет, как в старом доме моей бабушки! Запах детства! Пропитаюсь им напоследок!

— А я, похоже, так им пропиталась за полтора месяца, что уже его не чувствую.

Я рассказала Жене о том, как купила этот дом, как воевала с бытом в первое время. А потом, наконец, пригласила гостя переместиться в мой кабинет. Конечно, как человек науки, Женя сразу двинулся к книжному шкафу. Увидев его, он даже присвистнул.

— Не думал, что у кого-то ещё остались такие домашние библиотеки. Там у нас такого не встретишь — все перешли на цифру.

«Интересно, — подумала я, — а у Стива есть библиотека? Как-никак он писатель — должна быть… Фолкнер, Стейнбек, Апдайк, Уитмен… Как было бы здорово порыться в его книжных шкафах!»

— О, Асадов! — встреча состоялась. Женя тут же снял книгу с полки.

Всё шло по плану. Мне хотелось, чтобы Женя оценил моё собрание книг по психологии и социальным наукам, но всё это для него вмиг померкло. Из моего дома он так и выходил — с томиком в руках, листая страницы, бормоча под нос знакомые строки…

30

Мы отдыхали от езды в яблоневом саду, неподалёку от соседней деревни. Мы приехали туда по пустынному просёлку, подняв за собой клубы золотой вечерней пыли, и сели под раскидистой яблоней. Ветви её были усыпаны недозрелыми зелёно-розоватыми плодами. Год был урожайным на яблоки — и уже в середине августа в этом саду можно будет сойти с ума от аромата.

Мы с Женей недолго говорили о пустяках и погоде — и вскоре перешли к самым волнующим темам. Признаться, Женина профессия давно не давала мне покоя — и мне хотелось узнать, как он смотрит на то, что меня волновало.

— Слушай, Жень… А вот если бы у тебя был выбор…

— Так…

— Человек, неблизкий по духу, но близкий во всех остальных смыслах. То есть он всегда рядом, всегда подставит плечо… И другой. Человек — близкий по духу, брат, ближе брата. Понимание с полуслова, единство во всём. Тот самый, искомый, с кем, кажется, и должно сложиться уравнение судьбы. И это не иллюзия, не проекция. Но быть рядом в силу каких-то причин он не может. Но и без него нельзя. Без него всё не так… Без него ты не ты. Ты бы что выбрал?

Женя задумался.

— Если бы я действительно был уверен в том, что этот дальний — не моя проекция, не порождение моей фантазии, я бы сделал всё для того, чтобы он стал ближним. Смешно говорить о непреодолимости расстояния в наши дни. Но, понимаешь, он должен сделать то же самое. Один шаг мой, другой — его. Если этого не происходит, если пазл не складывается, значит, я сам себе придумал эту головоломку… Возможно, чтобы развлечься или убежать от реальности. Возможно, я так боюсь ближних, что выбираю дальних, потому что это безопаснее. Тут тысяча вариантов. Я не знаю, что именно побуждает тебя задавать мне такие вопросы. Но, уверяю тебя, в последние годы я слышал об этом не раз — от моих клиентов и от друзей. Мир меняется. И таких историй любви, таких братств, когда человек, живущий на другом конце земли, вдруг становится самым близким на свете, всё больше и больше. Это, наверное, естественно, такова эволюция. Плохо то, что девять из десяти таких историй — это просто проекции, выдумки, мультики, которые смотрят взрослые люди.

— Получается, человек влюбляется в своё отражение?

— Да, в самого себя. Это что-то вроде нарциссизма.

— Но, Женя, разве в обычных отношениях не происходит то же самое? Там не девять из десяти?

— Там девять с половиной, Ника! Если хочешь, все мы герои чьих-то сказок и мультиков… В общем, знаешь, если всё это виртуальное — правда, оно обязательно обретёт плоть и кровь.

— А если не обретёт?

— Если не обретёт и вместе с тем превратится в зависимость, рано или поздно придётся обесточить все проводники связи. Отключить все гаджеты, по которым бежит этот ток. Отбросить себя назад, в пещерный век. И прислушаться к своему зверю, к инстинктам, которым не до сказок.

— А если это, как ты говоришь, электричество бежит по… стихотворным строчкам?

— Ты серьёзно?

Я пожала плечами.

— Не знаю, Ника, может быть, ты телепат, но вчера я ей написал. — Ей?

— Да, Маргарите, девчонке из Крыма.

— Правда? Здорово!

— Мы пообщались. Я сказал ей спасибо, рассказал о себе, расспросил, как сложилась жизнь у неё. Она много путешествует, и, может быть, когда-нибудь нам даже удастся встретиться. — Женя светился. Но тут он присмотрелся ко мне — и этот свет сменился недоумением. — Ника, что-то не так? Скажи, я ответил на твой вопрос?

— Да, вполне! Мне кажется, я знаю, что делать…

31

Ночью ни с того ни с сего со шкафа упала одна из акварелей Сталины Леонидовны. Упала с каким-то громким осмысленным шуршанием. Ночным чутьём сновидца я поняла, что это хозяйка вернулась проведать дом. Так и было. В платочке, длинной юбке и тёплой кофте на пуговицах показалась она на пороге моей спальни. Она молча, жестом вызвала меня к кухонному столу. На нём уже стоял целый сервиз, как будто тут должно было состояться семейное чаепитие. Все кружки, кроме одной, были пустыми. Я села за стол. Старушка сидела напротив и пила чай, не сводя с меня глаз. Эта встреча не показалась мне неприятной — наоборот, она взволновала меня. Мне ведь и правда, наяву, мечталось, чтобы Сталина Леонидовна знала: её дом в порядке, его любят и уважают…

Несмотря на то что мне было о чём рассказать, я молчала — говорить не хотелось. Вид пустых чистых кружек, натёртых до блеска ложечек стал внушать мне тревогу — и она постепенно росла. Мне становилось холодно в моей пижаме, но сдвинуться с места я не могла. Сталина всё так же смотрела на меня, поднося блюдечко чая ко рту и делая неслышные глотки. Я как будто чувствовала вкус этого сладкого, по-старчески жидкого, некрепкого чая. Казалось, что она ждала от меня каких-то слов. Я не знала, что именно ей сказать, с чего начать. И вдруг, будучи не в силах больше выносить это молчание, каким-то жалким тоном заговорила:

— Вы, наверное, хотите знать, почему я смею жить одна в вашем доме? Не такой судьбы вы хотели этим стенам, этим кружкам, ложкам, даже сахару, оставшемуся на столе после вас… Честно говоря, я прекрасно вас понимаю, но и вы поймите: в очаге не должно зажигать случайный огонь, а кружкам нельзя принимать чужую воду, пока не прольётся своя!

Всё стихло. Дыхание посетительницы, звуки чаепития, подрагивание ложечек, шелест скатерти — всего этого стало не слышно. Наступила полная тишина. Взгляд моей гостьи был суровым, она явно не торопилась разделять мои воззрения… Тут внезапно она обернулась кем-то вроде Яги. Я задрожала от страха и собралась было нырнуть под кровать, как это делает мой Кукушкин. Но тут сбылась моя странная детская фантазия, которую я, зажмуриваясь от сладкого ужаса, лелеяла в подпледном уединении в час послеобеденного сна. Меня, маленькую, как пирожок, сажают на лопату — и в раскалённую печь!

— Вот тебе и очаг, золотинушка! — слышу я за заслоном.

И так хорошо, так сладко мне в этой печи, что хочется спать. Так, как хочется спать замерзающему…

Уловив это сходство огня и смертельного холода, я словно проснулась и стала стучать в заслон. Маленькие мои руки были похожи на подрумяненные пирожки и силы никакой не имели. Старуха не открывала заслон. Я слышала, как она ходит по избе и чем-то постукивает — звук такой, как будто книги падают с полок на пол. Мне стало так страшно, как не было и в пещерке Джейн. Делать было нечего, бежать некуда. Тогда я приняла решение расти — стать таким пирогом, от которого рухнет печь и зашатаются стены дома.