Незаконченная жизнь. Сокол (СИ) - Костадинова Весела

Они бежали мимо палаток, пока не вылетели на небольшую площадь, где кругом стояли закутанные женщины. В отблесках костра несколько из них держали за руки и ноги еще одну — явно европейку с рыжими, растрепанными волосами. Держали крепко, не смотря на все попытки несчастной вырваться из рук. А одна из женщин, все такая же закутанная в хиджаб, била, лупила пленницу по спине ремнем. Лупила без жалости, без эмоций, так, что до женщин долетал свист ремня, глухой звук удара и лопающейся от него кожи. Кровь катилась по спине, по ногам жертвы.

Она кричала и умоляла на русском, родном языке:

— Не надо…. Хватит….

Лея рванулась было вперед, но жёсткая рука Лии перехватила подругу за шею, не давая сделать больше ни шагу.

— Пусти! — захрипела Лея,— ты что?! Где охрана!

Алия молча удерживая профессиональный захват, повалила ту на землю, стараясь не повредить камеру, но прижимая всем телом.

— Не смей… — зло прошипела на ухо, — не лезь.

— Они ее… они ее убьют! Лийка! Где охрана?

— Они и есть — охрана, — зло отозвалась Лия, чувствуя, как бьется рысью в ее руках Лея, к счастью она была намного сильнее подруги. — Это хисба***. Их закон. Их правила. Если влезем, вмешаемся — в лучшем случае нас выгонят, а ее — точно убьют. Кому это поможет? Это наказание, Лея, пока только наказание. Но если мы ее станем защищать, то как только покинем лагерь — ее убью вместе с детьми. Поняла?

Лея кивнула, тяжело дыша, и только тогда Алия отпустила захват.

— Снимай, — сухо приказала Лия, — ты хотела правду. Теперь смотри на нее.

Отвернулась и пошла обратно к своей палатке, устало понурив плечи.

Лея вернулась минут через десять — бледная и дерганная. Молча взяла у одной из курдок сигарету, хотя почти никогда не курила.

— Закончили? — ровно спросила Лия.

— Да, — точно так же сухо отозвалась девушка.

— Жива?

— Да. Увели в палатку.

— Хорошо, — Лия закрыла глаза, опираясь спиной на натянутый тент.

Обе долго молчали.

— Что здесь происходит, Лийка? — Лея докурила сигарету и бросила окурок, который вспыхнул и погас быстрой искрой.

— Пиздец чистой воды, Принцесса. Ты думаешь, я оскотинилась за те полгода, что мы не виделись? Что перестала защищать права девочек и женщина, да? Думаешь, почему сижу тут и так спокойно говорю о том, что увидела, верно? Выгорела? Устала? Стала равнодушной?

— В Нигерии ты всеми силами старалась помочь тем девочкам. Там ты вывезла 13 человек под покровом ночи, лишь бы они не были выданы замуж в таком возрасте 11-13 лет. А здесь? Стояла и молчала?

Алия открыла глаза.

— У тех девочек, Лея, выбора не было никакого. И никогда. Их растили как скотину на убой, а точнее на размножение. Их продавали за мешок муки или крупы, коза стоила дороже, чем эти девочки. Им никто и никогда не давал выбора. А они хотели другого! Они хотели учиться, жить, любить. Хотели другой жизни, а не умереть в родах в 15 лет, рожая очередному сорокалетнему извращенцу второго-третьего ребенка! А здесь, — она презрительно повела рукой, лицо исказила маска презрения и отвращения. — Ты их жалеешь, да? Этих полоумных идиоток с куриными мозгами! Только их, Лея, никто насильно из стран Европы и СНГ не увозил, у них было все: возможности, образование, любящие семьи, перспективы. Они сами покупали билеты, сами проходили границу через Турцию, сами писали в соцсетях: «Наконец-то настоящие мужчины!» Им захотелось восточной сказки! Романтики, продиктованной дурацкими сериалами и дешёвыми романчиками, коих строгается невиданное множество! Шейхи, золото, властные мужчины, кроткие, как ягнята, у их ног! Романтизированный абьюзер, который искупает вину бросая мир под ноги этих дур! Они во всё горло орали, что нет настоящих мужчин там, дома! Они хотели не учиться, не брать на себя ответственность, не достигать всего самим — они хотели лёгкой жизни в сказке Шахерезады! И получили её, эту романтику. Они сами приехали сюда, они сами вышли замуж за террористов! Лея, пока их мужчины резали головы девочкам-курдянкам — в 2014-м в Синджаре ИГИЛ**** казнил более двух тысяч езидов, — они готовили им жратву, рожали им детей! В Багузе, когда американцы и курды разбили террористов, они сдавались автобусами — женщины с детьми, многие беременные от боевиков — ах мы бедные и несчастные жертвы. Ты скажешь, их обманули, да? Да, во многом так и есть — они были обмануты. Но как ты сама думаешь, вот эти вот, которые экзекуцию сегодня проводили, они-то откуда? Они-то кто?

— А я тебе отвечу — они сами одной с нами крови. Они сами настолько пропитаны духом радикализма, что глядя на них, мне страшно становится, Лея. Не курды избивали эту рыжую, а ей подобные. Так называемый исламский патруль — хисба, — поборники, мать их, религии. Они тут всем заправляют, они тут внутренняя полиция. И они могут убивать, наказывать за то, что платок женщина не так повязала. Или за то, что вернуться на родину хочет, с журналистом поговорила. Вот она -твоя правда! Они сами этого хотели, они сами эту систему создали! Они сами ее поддерживают!

— Могу ли я им сочувствовать? Нет, Лея, нет! Знаешь сколько правозащитников, журналистов гибнет каждый год, чтобы показать миру всю чудовищность этих вот обществ? Они спасают, они жертвуют собой, а эти суки, сами! Сами на себя платки наматывают и гордятся этим!

Лея молчала, глядя на камеру.

— Никто не знает, что делать с этим отребьем, — сухо и холодно продолжала Алия. — Они никому не нужны, потому что они — как яд, как зараза, которая будет продолжать заражать здоровое общество. Прими их обратно, и они медленно, но верно пустят ядовитые корни. Все страны это понимают, никто не хочет терроризма на своей земле. Посмотри вокруг, оглянись. Курды не из жестокости мальчишек после четырнадцати отправляют в тюрьмы — в центры деррадикализации, вроде Аль-Хаши в Хасаке. Детей здесь с трёх лет учат, что убивать — это свято. Мальчики играют в «обезглавливание» с пластиковыми ножами, девочки поют песни о шахидах. В аннексе убили гуманитарного работника — за то, что он принёс игрушки. И женщину, которая хотела уехать в Канаду. Её зарезали свои же. Дети напитаны тем же ядом, что и родители. Мне жаль малышей, особенно малышек… они здесь — тоже вещи, проданные не только отцами, но и суками-матерями. Скажи, ты бы пожелала ребёнку, дочке, такой вот судьбы? Чтобы в двенадцать её выдали за боевика, а в пятнадцать она рожала в палатке, без врача, без надежды?

Лея побелела как призрак, хотя казалось, стать более белой было трудно. Алия, сама не зная того, ударила в самое больное.

— Они продают себя, Лея. У некоторых из этих баб за три года — три мужа было. Одного ебнули в Багузе, второй пошел в тюрьму, третьего — повесили свои же за предательство. И каждый раз — новая свадьба, новая беременность, новый ребёнок, который вырастет в этом аду. Так они и своих дочерей на это обрекли, одна немка, немка! мать ее, продала свою восьмилетнюю дочь за два мешка риса. Так что не жди от меня ни жалости, ни сочувствия к этим тварям. Они не жертвы. Они — соучастники.

Алия замолчала, не глядя на подругу. Ей казалось, ее сердце сжала чья-то невидимая ладонь и сейчас оно просто разорвется, раздавится, перестанет биться. Боль была настолько острой, что она невольно поднесла руку к груди и потерла в области сердца.

Лея села рядом с подругой.

— Я опубликую твои материалы. И фото. Это должен видеть мир, Лийка. И слова Рожин тоже.

Алия медленно кивнула и бросила маленький камушек в сторону костра.

— А тебе, Лия, — задумчиво заметила Лея, — пора остановиться. Сделать перекур. Выйди туда, где ты не менее сильна, в правовое поле. Вернись к правозащите.

— Я подумаю, — честно ответила Алия, прищурив глаза, в которых отражались блики огня.

* MSF (Médecins Sans Frontières / «Врачи без границ») — это всемирно известная независимая гуманитарная организация, оказывающая неотложную медицинскую помощь жертвам конфликтов, эпидемий, стихийных бедствий и других кризисов, работая в более чем 70 странах мира.