— Ну, наконец-то! Почему так долго, Дилара? Что за дурная привычка опаздывать, скажи мне, на милость? И, ох, Всевышний, во что ты одета? А дети? Почему Ариша снова не заплетена? В чем проблема потратить на дочку пару минут своего драгоценного времени и привести ее внешний вид в порядок? Ты же мама, Дилара!
Он отвлекается от тестя и принимается искать глазами жену, которая в итоге находится в объятьях кракена в платке, то бишь его горячо “любимой” тещи.
И вот зря говорят о том, что, если хочешь понять какой станет жена через двадцать лет, то посмотри на ее мать. Диля с ним тринадцать лет и ни в юности, ни сейчас, ни, Гриша уверен, спустя еще тридцать лет, она ни внешне, ни характером не похожа и не будет похожа на уважаемую Алию Омаровну. А если все-таки такое несчастье произойдет, то он, как минимум, поверит в астрологов с инопланетянами и, как максимум, уйдет вместе с Дилей же жить в лес, ибо обрекать мир на такое испытание самый настоящий грех.
— Мама, если ты не заметила, не я была за рулем.
Жена выглядит так, что у него внутри в очередной раз все жгутом сворачивается. Бледная, осунувшаяся, без блеска в глазах и с синяками под ними же. Вроде бы и пытается казаться собой обычной: живой, как раньше, счастливой и радостной, но ключевое слово здесь “пытается”. И он в душе не чает почему родная мать мало того что этого не замечает, так еще и забивает в крышку гроба свои последние гвозди.
— И хорошо, знаешь ли, — фыркает Алия и принимается поправлять на Диларе шубу длиной до копчика, пытаясь одернуть ее ниже. — Иначе бы вы только к следующему Новому году приехали.
Вот же…. Тещщща!
Кобелев в два шага преодолевает расстояние, разделяющее их, и раскидывает свои ручищи в стороны, чтобы эту прекрасную женщину задуши… Кхм… Обнять, точнее. А то соскучился по любимой, упаси Господь, тещеньке, сил нет!
— Мама, моя ж ты рОдная, а я? Чего меня не обнимаешь? Иль разлюбила совсем?
Алия к столь неожиданному приступу обожания, естественно, не готова и, прежде чем оказаться в его объятиях, успевает только удивленно открыть рот. Но теща не была бы собой, если бы не справилась с эмоциями в рекордно короткие сроки. От недавней грымзы, третирующей собственную дочь, через пару секунд и следа не осталось, на ее месте вдруг появляется милейшая женщина шестьдесят плюс, разве что без нимба над головой.
— Ой, зятечек, ну что ты такое говоришь в самом деле! — принимается причитать она мгновенно изменившимся тоненьким голоском. — Как Я да ТЕБЯ разлюблю?
Гриша сардонически усмехается и, “пообнимав” тещу еще пару секунд, чтобы той жизнь медом не казалась, наконец, отходит на шаг назад, к жене, и, нежно обхватив ту за плечи, прижимает к себе, без слов говоря “ничего не бойся, я рядом, никому не дам тебя обидеть”.
— Точно? Не обманываешь?
— Гришенька, когда я тебя обманывала, скажи? Всегда чистую правду говорила!
— Даже когда голодранцем убогим называла?
Заискивающая улыбка на круглом лице Алии застывает, превращаясь в маску, и он не может сдержать довольную ухмылку. И абсолютно плевать, что вести себя так с родней некрасиво и откровенно тупо. Но что поделаешь, если у них вот такая интересная “любовь”, причем абсолютно взаимная и с первого взгляда? Тринадцать лет с того случая пролетело, а он помнит все так, будто вчера с тещенькей “познакомился”.
Тоже зима, конец декабря, Дилька также под боком, цепляется за него отчаянно и глазами своими невероятными, заплаканными из-за того му*еня-препода, о которого он через пару часов костяшки в мясо собьет, просит не слушать то, какую дичь мамка ее на всю округу, не стесняясь, несет.
— …ты зачем с этим оборванцем русским путаешься, Дилара? — надрывается незнакомая тетка в каком-то цветастом-вырви-глаз халате, периодически срываясь на противный для его, между прочим идеального слуха, фальцет. — Что о нас теперь люди подумают! Это же позор, позорище! Отец с ума сойдет, когда узнает! Ты, вообще, подумала об этом?! А о сестре своей подумала?! Ее же теперь, как и тебя, падшей считать будут! Кто ее замуж возьмет, а?! А тебя кто?!
Под конец тирады этой припадочной у Гриши уже нормально так заложило уши и порядком подгорело, чтобы молча свалить подальше от девчонки, с которой был знаком меньше месяца и от которой ему в лучшем случае снова только булка с маком из столовки перепадет да короткое держание за ручки в машине, пока никто не видит.
Оборванец оборванцем, а глаза с головой на плечах имелись, чтобы четко отдавать себе отчет в том, что обнаглел в край и запал не на ту по всем фронтам. Вот только он Кобелев. А Кобелевы чхать хотели на все можно и нельзя.
И этот раз, несмотря на пусть и небольшой социальный, но явно культурный мезальянс — не исключение, в связи с чем Гриша, выпрямившись, гордо вздергивает подбородок, берет Дилькину ледяную ладонь в свою и уверенным, твердым, беспрекословным тоном выдает:
— Я и возьму, че разоралась-то, мать, как резаная?
Глава 6. Флешбэк
Тринадцать с половиной лет назад
— И че, парень, сколько с меня? — копошится на заднем сидении мужик в меховой шапке родом из прошлого века и усами оттуда же. — Триста нормально будет?
Вообще за этот километраж Гриша обычно берет примерно наполовину меньше, но кто он такой, чтобы указывать клиентам, что им делать, правильно?
Триста так триста, мерси сильвупле, как говорится.
— Нормально, дядь.
— На, — три помятые сотки смотрятся в его мозолистых ладонях, как родные. — А это тебе на этот… Как его? На чай, во!
К сотыгам прибавляется еще более замызганный полтинник, но Гриша только улыбается шире.
Дареному коню в зубы не смотрят.
Кобелев салютует мужику на прощание. Тот с чертыханием выползает из его красной девятки на мороз, поправляет шапку, натягивая ее ниже, и деловито припускает к подъехавшему тут же междугороднему пазику.
Подымив, покряхтев и едва не заглохнув, он через пару минут отъезжает, забрав с собой большую часть кучкующихся на остановке людей, и Кобелев, здраво рассудив, что сейчас вряд ли кто-то на его услуги извозчика позарится, решает выйти покурить и размяться заодно.
После целого дня сидения за баранкой, а до этого несколько дней вкалывания на стройке, мышцы болезненно ноют, будто ему не двадцать четыре, а все девяносто, и он, зажав в губах сигарету, сначала, не жалея себя, жестко массирует шею, потом ведет плечами, постанывая от болезненно-приятных ощущениях в теле, и для пущего эффекта, аки семиклашка на физре во время разминки, делает еще рывки руками с поворотом корпуса из стороны в сторону.
Морозный воздух щиплет кожу, из-за чего каждый вдох чувствуется от и до, до самых легких. Снег скрипит под подошвами ботинок, ветер, ввиду отсутствия здесь, можно сказать, на окраине города, больших построек, гуляет свободно, как в поле, по-хозяйски забираясь под одежду.
Эх, хорошо!
Сейчас бы, конечно, лучше в баньку, попариться от души, а потом в сугроб по самую макушку, как есть, в чем мать родила, и снова в жару, чтобы все прелести жизни и молодости на полную катушку ощутить!
М-м-м-м-м… Кайф!
Но одними прелестями, к сожалению, сыт не будешь и жрать тоже что-то надо, и не только ему, если на то пошло. Еще не мешало бы маме нормальную зимнюю обувь купить, а то вчера уже подошву заклеивал после потепления на предыдущей недели, Игорьку пора закупиться книжками для подготовки к ЕГЭ, а Светке с Геркой, вымахавшим за лето, куртки обновить, чтобы поясницами не светили и не отморозили себе жопы.
Еще малышку бы свою загнать в гараж к кенту с армейки, проверить, что там в ней стучит так подозрительно на скорости… А еще…
Гриша, продолжая разминаться, разворачивается лицом к остановке и в раз забывает, что у него там было “еще”, потому что среди пары бедолаг, пытающихся спрятаться от ветра в ожидании городского транспорта, который вечно опаздывает, замечает тонкую, невысокую фигурку в длинном белом пуховике, кроя под гусеницу, с ремнем, обрисовывающим узкую талию.
