Усни со мной (СИ) - Элис Алина

Пуля пробивает двухсотлитровую канистру с топливом.

Глухой удар сотрясает воздух, в груди будто разрывается пустота. Вспышка ослепляет — горячее, жёлтое пламя вырывается из прорванной ёмкости, за мгновение охватывая половину ангара. Стена огня, ревущая, как живое существо, перекидывается на деревянные стены и опоры. Я вижу фигуру Арта в углу — его оглушило и отбросило взрывом.

Металл трещит, пламя шипит и лижет бетон. Я чувствую спиной волны горячего воздуха. Стены прямо на глазах покрываются копотью, а огонь поднимается всё выше, отражаясь в металлической обшивке.

Я срываю пиджак, выливаю на него воду из графина, прижимаю к лицу. Из-за дыма ничего не видно, и я ползу по полу в направлении двери, держась за последнюю мысль, пульсирующую в мозгу — доползти до небольшого окна у входа и разбить его пистолетом. Лёгкие заполнены удушливым смрадом, виски раскалываются от жара и боли.

Слышу резкий, оглушающий треск — лопается балка. Стальной потолок с хриплым скрипом оседает, и я понимаю: это последние минуты, прежде чем рухнет всё.

Я срываю с лица мокрый пиджак, прижимаю к носу и ползу вперёд, по земле, уже горячей, как раскалённый металл.

Рукой нащупываю раму маленького окна — я с трудом различаю его в клубах чёрного дыма. Дёргаю, толкаю, но петли ржавые, заперты намертво. Стискиваю зубы так, что ломит челюсть. Я бью стекло пистолетом — слышу звон, чувствую, как осколки впиваются в ладонь.

Резкий удар пламени в спину. Лёгкие горят. Я делаю последний рывок — сквозь пламя, сквозь марево.

Мир сжимается в точку. Вокруг только вспышки, скрежет и смрад.

И темнота.

Глава 28. Финал

Ева

Я понимаю, что уже утро, ещё лёжа в кровати с закрытыми глазами — по тёплому, насыщенному аромату свежих круассанов, который поднимается из пекарни под моими апартаментами. Запах проникает через открытую форточку, обволакивает, проникает в лёгкие и кажется, что оказывается прямо на языке.

Я потягиваюсь, скидываю с себя простыню. Ещё самое начало марта, но в Милане уже тепло и солнечно, как в майской Москве.

Занавески раздвинуты, и комната залита светом, таким ярким, что не хочется открывать глаза. Но я всё-таки встаю, щурясь, прохожу в ванную. Бросаю взгляд на зеркало в полный рост — тонкая пижама сидит довольно плотно, и хотя спереди моя фигура как будто совсем не изменилась, сбоку силуэт уже выглядит по-другому: живот уже совсем не такой плоский, а ниже пупка видна мягкая округлость.

Я провожу ладонями по животу, плотному, тёплому. Меня охватывает невыносимая нежность. Так хочется уже почувствовать, как малыш внутри меня двигается, но несмотря на то, что у меня уже восемнадцатая неделя, шевелений я ещё не чувствую.

Местные акушерки, две улыбчивые итальянки Серена и Элена, на ломаном английском объясняют мне, что это нормально. С первой беременностью шевеления могут ощущаться позже, а ещё это зависит от того, как именно прикрепился малыш.

Поднимаю глаза выше. Не знаю, объективна ли я, но мне кажется, что беременность меня только украсила. Волосы как будто стали втрое гуще, блестят, кожа сияет. Грудь и бёдра округлились, и даже веснушки, которых стало больше, придают лицу свежести. Мне совсем нестрашно, что живот вырастет, и даже наоборот — хочется, чтобы он округлился побыстрее. «Как жаль, что Адам не может видеть все те изменения, что со мной происходят», — горчит непрошеная мысль.

Я больше никогда не называю его в мыслях Воландом. Я думаю о своём мужчине постоянно, каждый день, с тех пор как пробежала через подземный проход. Сначала эти мысли рвали мне душу, беспокойство не давало спать, есть, жить.

Я улетела в Италию почти сразу, а первый конверт так и не открыла. Мне не нужен был выбор, и размышлять было не о чем — я сразу знала, что есть только один правильный для меня путь.

И было понятно, что он — самый сложный.

Несмотря на токсикоз в первые двенадцать недель, я улыбаюсь каждый день с момента, когда тест показал две полоски. Иногда через слёзы, иногда через безнадёжность и страх, но это ощущение того, что внутри меня есть новая жизнь, давало мне сил. Мысль, что там — продолжение мужчины, которого я всегда буду любить, греет меня в самые тяжёлые дни.

Я узнала о своей беременности уже здесь, в Италии, в первые две недели. Сначала я не обратила внимания на задержку — была слишком поглощена переживаниями и ежедневным сканированием российских новостей. Я искала хоть что-то, хоть какую-то зацепку, которая могла бы дать подсказку — как он? Жив ли он?

Но ничего не было. Никаких новых смертей, никаких катастроф. Ничего, что могло бы быть признаком крушения криминальной империи. Или всё было так хорошо скрыто, или... план Адама провалился.

Я стараюсь не думать об этом.

Узнав о беременности, я взяла себя в руки. Теперь я фокусируюсь только на том, чтобы прожить один день. Как можно спокойнее, как можно ровнее — потому что так лучше для нашего ребёнка.

Я записалась на курсы итальянского — теперь каждое утро начинается с уверенного «Бонжиорно!» продавцу в булочной на углу. Он уже улыбается в ответ, как только меня видит, а я старательно выговариваю: «дуэ филони бьянчи, пер фаворе» — два длинных белых батона, свежайших, ещё тёплых, с хрустящей корочкой.

Раз в неделю я хожу на йогу для беременных — в небольшую, уютную студию в историческом центре, где окна выходят на апельсиновый дворик. Преподавательница, синьора Мария, жестикулирует так активно, что я всё понимаю, несмотря на мой пока скромный итальянский.

Я много гуляю. В солнечные дни — по паркам и вдоль каналов, где вода отражает черепичные крыши и запах свежемолотого кофе тянется от баров на углах. В прохладные — по узким улочкам с облупившейся штукатуркой, балконами в цветах и стариками, играющими в карты прямо на тротуарах. Эти прогулки звучат как музыка: гул моторных лодок, звон посуды из открытых окон, обрывки итальянской речи — всё сплетается в мелодию, от которой становится спокойнее внутри.

Но есть день, когда я не могу сдержать пульс с самого утра — четверг. Их было уже шестнадцать. Сегодня — семнадцатый.

Я стараюсь заниматься рутиной, но пальцы мелко дрожат, когда я нарезаю свежайший сыр, купленный вчера на рынке. Травяной чай кажется неприятно приторным, а горло как будто охватывает обручем, который не даёт мне проглотить ни крошки.

Всё тело звенит от надежды, от макушки до кончиков пальцев. Я вспоминаю его четкий профиль, его движения, тёплые губы, на прощание коснувшиеся моих. То, как он говорил, то, как он держал меня в своих сильных руках. И каждое движение, каждый мой шаг по улице Пьерра дела Франческа к кафе «Форно» — напитан надеждой.

И уже шестнадцать раз моё сердце разбивалось на тысячи мелких осколков, когда, досидев в кафе до самого закрытия, я понимала, что ещё один четверг прошёл, а мой мужчина по-прежнему не со мной.

Сегодня надежда снова не даёт мне есть, пить, дышать. Я с трудом дожидаюсь вечера, и как только часы пробивают четыре, выхожу. До кафе идти всего пятнадцать минут, но я специально растягиваю дорогу. Душу в себе мысль «а вдруг сегодня?» — потому что если поверю в это, то разочарование станет совершенно невыносимым.

Кафе «Форно» — традиционное итальянское место, с большим выбором пасты и ризотто, и фирменным тирамису. Наверняка всё очень вкусное, но мне ни разу не удалось заставить себя проглотить даже крошку. Я даже не знаю, что думают официанты — но они ни разу не спросили, что не так, хотя уже очевидно узнают меня и кивают. Сегодня я хочу нарушить традицию и всё-таки попробовать их фирменные равиоли — просто чтобы поменять порядок вещей. Вдруг это принесет мне удачу, и семнадцатый раз станет счастливым?

«Ева, ты опять надеешься», — одёргиваю я себя. Надо думать не о себе, а о ребёнке. А ему такие волнения точно не на пользу.

На часах уже почти пять, и я ускоряюсь — идти осталось совсем чуть-чуть. Я прохожу уже знакомый магазинчик с открытками, потом — маленькую кофейню. И... нерешительно останавливаюсь.