Всплыть со дна в поселке Воровского (СИ) - Оклахома Палома

По возвращении я помыла полы в нашей полузаброшенной квартире, вытерла пыль, отключила воду, газ и щелкнула рубильником на электрическом щитке. Сердце щемило, когда я в последний раз бросила взгляд на вид из моего оконца: сколько лет я мечтала распрощаться с ним, а теперь не могу налюбоваться. Родные улочки.

Скрепя сердце я заскочила в «Девятый» за ватрушкой — тетя Люда, естественно, сунула мне две, — а после я отправилась обивать порог ларька бабы Нины. Время для прощального десерта.

Продавщица будто все раскусила: вышла из палатки, вынесла два рожка, и мы молча опустились на крыльцо.

— Берегите друг друга, — произнесла она тихо, когда мы управились с лакомством. Я лишь кивнула, вымолвить «до свидания» оказалось мне не под силу.

Последней остановкой на моем маршруте стал дом Насти, которая как раз приехала за город на пару недель. Думаю, она прекрасно понимала, что вопреки ее наставлениям я ввязалась в контракт: видела, что уже год от Голицына-старшего ни слуху ни духу.

— Насть, мне нужны какие-нибудь брендовые шмотки, — заявила я прямо с порога. Не видела смысла заискивать.

Она осмотрела меня с макушки до пят и сокрушенно покачала головой. Вероятно, винила себя в том, что тогда, в машине, не удержала язык за зубами.

— Сколько времени у тебя осталось? — спросила она со знанием дела.

— Немного. — Я выбрала тактику не отнекиваться, но при этом и не вдаваться в подробности.

— Заходи. — Она повела нас наверх в просторную спальню.

Дверцы шкафа-купе разъехались, и меня накрыло волной дорогих ароматов: духи, пудра, натуральная кожа. Нотки заставили фантазировать о неспешной и беззаботной жизни. С неким азартом Настя извлекала с полок набор «артефактов»: кашемировый кардиган, мягкий как облако, шелковую блузу, идеально скроенные брюки цвета темного шоколада.

— Ну-ка, а вот это попробуй, — вошла она во вкус, и я на миг позабыла горечь своего положения.

Мы снимали с вешалок платья, прикладывали к ним пиджаки, вертелись перед большим зеркалом. Настя разглаживала складки на моей юбке, застегивала крючки на спине, но от этих простых ритуалов разило чем-то трагичным. Наверное, осознанием того, какой могла бы быть жизнь, если бы ее не отравляло пагубное влияние Дениса Голицына. Этот уютный миг в девичьей спальне был лишь короткой передышкой.

Едем в аэропорт. Август почти не спал этой ночью — лицо бледное, а под глазами тени. Он проверяет сахар каждые полчаса, хочет быть уверенным в собственном тонусе на случай непредвиденной ситуации. Я стараюсь бодриться, шутить, вселять в него уверенность и с каждым разом все крепче сжимаю его руку. Юлик, прижавшись к Алле, тихо напевает себе под нос, вероятно, размечтавшись о море.

Я столько тревожилась о сегодняшнем дне, что, кажется, попросту выжгла последние сомнения. На их месте остался только холодный расчет. Мы подготовлены, план действий доведен до автоматизма. Седов тысячу раз проводил нам с Аллой инструктаж, у нас от зубов отскакивают все запасные варианты и правила поведения при отклонении от сценария. Все просто как дважды два: любой ценой мы должны оторваться от Дениса, затолкать Августа и Юлика в микроавтобус и дать по газам. Даже если службы аэропорта не сумеют надолго задержать Голицына, полковник все равно выиграет для нас какое-то время.

Он появляется из зала ожидания бизнес-класса и застывает посреди терминала, как монумент. Я избегаю его взгляда, бегло осматриваю периметр: вижу, что с ним еще двое — кто они, телохранители или приспешники, я не знаю. Больше всего меня тревожит, не всплыло ли в его поле мое настоящее имя. Хоть Седов и заверил меня, будто «предприниматель» позабыл о контракте еще в день подписания, а вспомнит лишь накануне «сбора оброка», я все равно сомневаюсь. Не могу свыкнуться с мыслью, что для этого человека нет большего наслаждения, чем сознательно отнять у сына то, что по-настоящему дорого его сердцу. Я и есть этот «трофей» — живое доказательство его власти. Этой извращенной демонстрацией силы и питается его патология.

Денис встречает нас без улыбки, нависает тяжелой глыбой, а в его молчании таится угроза. Сначала смотрит на Аллу — быстрый, деловой кивок. Потом на Юлика — жесткая ладонь ложится на плечо мальчика, заставляет его встать по стойке смирно. Потом — Август. Взгляд отца скользит сверху вниз, задерживается на бледных пальцах, сжимающих ручку чемодана. Лица обоих выражают перекрестное презрение по отношению друг к другу и ничего больше. В моей душе рождается вопрос: что должно произойти с порядочным семьянином, которому жена подарила наследника, чтобы вот такая холодная ненависть стала его единственным проявлением чувств?

Следующие часы я словно нахожусь под местным наркозом. Окружающее пространство утопает в тумане, но он не снаружи, он у меня в голове. Силуэты размыты, шумы приглушены. Действую на автопилоте: улыбаюсь, когда следует, веду светскую беседу, если того требует ситуация, пытаюсь разряжать обстановку. Единственное, что я слышу отчетливо — это мерный стук собственного сердца где-то в висках. Удар. Пауза. Еще удар.

Мы подходим к стойке регистрации, Денис галантно помогает мне погрузить чемодан на ленту и невзначай кладет ладонь на мою поясницу. Жест с виду отеческий, покровительственный, но его истинная цель — демонстрация власти. Он без слов намекает Августу, кто здесь хозяин и кому я вскоре буду принадлежать. Сильные пальцы прожигают ткань блузки, мне противно, я хочу сбросить его руку и закричать, но вместо этого беру волю в кулак. Нужно играть умнее.

Августа начинает колотить крупная дрожь, под кожей набухают и пульсируют вены. Он сбрасывает руку отца, встает между нами, закрывает меня собой. Если он сейчас потеряет самообладание, всему конец. Денис на долю секунды замирает, руку он непроизвольно отводит назад — характерный жест, предшествующий пощечине. В эту секунду мы встречаемся глазами, он видит мое лицо, вспоминает положения контракта и усмиряет свой пыл. Он из тех, кто играет по правилам, и сейчас они нашептывают ему: ударишь — и договор автоматически будет расторгнут. Алла, бледная и неестественно улыбчивая, затевает с Юликом игру, вовлекает в нее старшего сына, забирает его внимание. В этот раз обошлось.

Наши чемоданы, набитые бутафорией, уползают по ленте. Взгляд Дениса провожает их, и в его глазах читается циничное удовольствие. Он прямо-таки светится от мысли, что везет нас прямиком в клетку, которую сам и изготовил. А еще наверняка думает, что сделает меня своей. Как бы не так!

Паспортный контроль. Пульс бьет по вискам так настырно, что я ощущаю, будто у меня вот-вот лопнут сосуды. Идем с Августом первые: сначала я, он сразу за мной. Кладу паспорт, ловлю взгляд офицера в будке — мне даже чудится, что он делает мне едва заметный кивок. Штамп. Прохожу в зону вылета, все получилось.

Меня всерьез беспокоят двое в штатском, что сопровождают Дениса. Если им велено сидеть у нас на хвосте — дело плохо. Даже если главу семейства задержат на контроле, эти двое пройдут его беспрепятственно. Они станут глазами и ушами Голицына, установят причастность Седова и его людей к нашему побегу, а там по следам выйдут уже и на нас: хоть в Штатах, хоть на краю света.

Август получает свой штамп, догоняет меня и инстинктивно перекидывает руку через мое плечо — хочет оградить от всего мира. С напряжением следим за оставшимся семейством, ждем.

Денис идет к будке контроля, за руку тащит младшего сына. От этой картины мне становится не по себе, он сжимает маленькие пальчики слишком крепко, чуть ли не волочит мальчишку за собой по полу. Пограничник долго изучает документы, сверяет какие-то данные, вбивает информацию в компьютер и делает пару служебных звонков. Нам очень плохо видно, что у них там происходит, минуты превращаются в вечность, я чувствую, как рука Августа, накрывающая мои плечи покрывается испариной. С меня самой течет холодный пот. И вот Голицына с младшим сыном пропускают к турникетам, наступает момент «икс». Алла в соседнем окне тем временем тоже получает свой штамп, спешит, догоняет сынишку, крепко берет за вторую руку. Семья прилично отдаляется от турникетов, а ведь пограничники уже должны были пригласить Дениса на разговор.