Моя любимая ошибка (ЛП) - О’Роарк Элизабет

Он поднимает прядь моих волос, уже выгоревших на солнце до светлого блонда.

— Мне всегда нравились твои волосы, — говорит он. — Мне нравилось, какими они становятся летом.

— Они такие же, как у Марен, — говорю я, пожимая плечами.

— Нет, — говорит он. — На самом деле нет. У тебя они немного волнистые и сильнее выгорают. Когда я уезжал из Хэмптона, они были почти белыми.

У меня сжимается сердце при воспоминании о той неделе, когда я бродила, потерянная, по нашему пляжному домику, меня тошнило от того, как сильно я его хотела, отчаянно желала, чтобы он остался, и в то же время — чтобы он уехал, чтобы это чувство прекратилось.

Каждый вечер я смотрела на календарь, считая дни до его отъезда в юридическую школу. Я не могла дождаться и в то же время знала, что это сломает меня.

Сейчас, когда мои волосы спутались, а кожа приобрела золотистый оттенок, мне как будто снова семнадцать. Семнадцать, и я так увлечена Миллером, что не могу мыслить здраво. Настолько влюблена, что готова саботировать его отношения с моей любимой старшей сестрой любыми способами.

— Итак, когда ты вернулась с Кили, — спрашивает он, — как тебе удалось избежать разрыва с Блейком?

Я с ухмылкой сажусь, отряхивая песок с рук.

— Ты опять пытаешься меня подколоть за то, что я бросила его по смс?

Он слабо улыбается.

— Нет, я просто думаю, что, наверное, было непросто вести себя так, будто все нормально. Я полагаю, вы не жили вместе?

Я качаю головой.

— Его бизнес находится в Вегасе. Он утверждал, что планирует продать его и переехать в Нью-Йорк, но у меня было ощущение, что этого никогда не случится. Он все время пытался уговорить меня переехать туда. Но в любом случае я его просто не видела.

По непонятным мне причинам он выглядит так, словно испытал облегчение.

— Значит, после возвращения с Килиманджаро у вас не было потрясающего секса в честь вашего воссоединения? Мне трудно представить, что я бы встречался с тобой и не оказался на Манхэттене в ту же секунду, когда ты сойдешь с самолета.

Я сжимаю бедра, чтобы как-то облегчить свое возбуждение. Слишком легко представить, что Миллер ждет меня, жаждет этого воссоединения. Я бы тоже этого ждала. Так чертовски сильно.

— Я не думаю, что видела его после Нового года.

У него отвисает челюсть.

— То есть, ты хочешь сказать, что вы обходились без секса почти два месяца?

Я хмурюсь. Полагаю, это означает, что у него был секс за последние два месяца, что не должно меня беспокоить, но беспокоит.

— Просто так получилось. Но да, я думаю, это долгое время, чтобы обходиться без секса.

Его взгляд встречается с моим, как бы говоря, что он мог бы это исправить.

Я не могу согласиться. Но если бы он просто сделал это, я уже знаю, что не стала бы его останавливать.

Я действительно хочу, чтобы он просто сделал это.

Я принимаю душ, когда мы возвращаемся в дом, и надеваю второе из присланных Elite бикини: ярко-красное и такое же крошечное, как и первое.

Он на кухне, разгружает посудомоечную машину. Я беру мороженое из морозилки и запрыгиваю на стойку, чтобы понаблюдать за ним.

— Я помогаю тебе, развлекая интересной беседой, — заявляю я.

Он оглядывается через плечо, его взгляд на мгновение задерживается на бикини, на мороженом, которое я подношу к губам.

Интересно, помнит ли он, как дразнил меня, угрожая съесть вишневое каждый раз, когда я уходила из пляжного домика? Мне это нравилось. И мне нравилось, что он не дразнил Марен. Это заставляло меня чувствовать, что у нас с ним есть что-то общее, чего с ней у него не было.

— Давай, — ворчит он, поворачиваясь к посудомоечной машине. — Тогда развлекай меня.

Сначала я облизываю края фруктового мороженого.

— Что бы ты хотел обсудить? Глобальное потепление? Знаменитостей, которых я считаю переоцененными?

Он захлопывает дверцу посудомоечной машины и прислоняется к противоположной стойке. Его взгляд прикован к моему лицу. К моим губам.

— Я хочу поговорить о том сне, который приснился тебе в палатке, — говорит он.

Я вынимаю мороженое изо рта.

— У меня было много снов в палатке.

На его челюсти пульсирует мышца.

— Ты знаешь, о каком сне я говорю. Ты сказала, что он был о ком-то из колледжа. О ком?

Мои глаза на минуту закрываются. Я могу солгать. Я могу выдумать кого-то. Но я просто не хочу этого делать.

— Ты же знаешь, что речь шла не о ком-то из колледжа, — шепчу я. — Что я должна была сказать?

— Господи, — шепчет он, сжимая руками стойку позади себя. — Тебе повезло, что я не знал этого в тот момент.

Мое тело так напряжено, что от одного прикосновения может разлететься вдребезги.

Я слизываю струйку сока, стекающую по боку мороженого, и замираю. Его зрачки расширяются, ноздри раздуваются. И внезапно я понимаю, на чем основывалась моя любимая фантазия, о которой я рассказала Марен: это был он, во время того разговора на кухне.

Безликий мужчина, трахающий меня на кухонной стойке, тот, кто не принимает отказов, был Миллером. Мне нужно было, чтобы он взял меня сам, потому что я не могла позволить себе согласиться, и он был безликим только потому, что я не могла признаться себе, чье это лицо.

Я прогнала его не потому, что не доверяла ему. Я прогнала его, потому что не могла смириться с тем, что он не принадлежит мне, и продолжала хотеть его все эти годы.

Мой взгляд медленно возвращается к нему. В этот момент я должна пошутить, но ничего не приходит на ум. Единственное, что звучит в моей голове, — сделай это, Миллер. Подойди ко мне.

— К черту все, — шепчет он и одним шагом пересекает кухню. Он выхватывает мороженое из моей руки и бросает его в раковину, а затем обнимает мое лицо ладонями и целует меня.

Его теплый рот прижимается к моим холодным, как мороженое, губам. Его язык находит мой, и я широко раздвигаю бедра, чтобы притянуть его ближе.

— Черт, — шипит он, его эрекция давит мне между ног. Я могу кончить от одного только ощущения его присутствия, от легкого трения, когда он прижимается ближе, хотя нас все еще разделяют несколько слоев одежды.

Я могла бы кончить от одной мысли о том, как много его там, твердого, как сталь.

Он прижимается к моей груди и стонет мне в губы, когда подушечка его большого пальца скользит по моему соску, зажатому под тканью.

Он отстраняется ровно настолько, чтобы видеть мое лицо, пока его рука скользит в чашечку бикини. Его ноздри раздуваются, рот приоткрыт.

Как будто он может кончить, просто наблюдая за тем, как я разваливаюсь на части.

— Это гребаное бикини такое же ужасное, как и предыдущее, — шепчет он. — Ты мучаешь меня, Кит.

Я хочу возразить, что это он мучает меня, что я ждала его десять долбаных лет, но его рот уже движется… вниз, к той груди, которую он обнажил, к соску, так сильно сжавшемуся для него.

— Я так долго мечтал, как коснусь его, — стонет он, когда его губы смыкаются вокруг и тянут достаточно сильно, чтобы я задохнулась.

Его рот продолжает сосать, кусать, чередуя мягкие, сладкие поцелуи с прикосновениями, такими приятными, что они почти болезненны, его рука пробирается между моих ног, проскальзывает под резинку бикини, он с шипением втягивает воздух между зубами, когда чувствует меня — мокрую и набухшую для него. Моя голова откидывается назад, когда он вводит в меня один палец.

Обычно в первый раз с кем-то чувствуешь неловкость… Не покажется ли ему моя задница слишком плоской? Не подумает ли он, что у меня слишком маленькая грудь? Не уродлив ли этот шрам от аппендицита? Что, если он нехорош? Что, если я не хороша?

Сейчас ничего этого нет.

Он уже все знает. Если у меня слишком маленькая грудь и слишком плоская задница, для него это не имеет никакого значения. И он не будет плохим, потому что он — это он, и я тоже не буду плохой, потому что он так сильно меня хочет.

— Я хочу трахнуть тебя, — говорит он. — Прямо здесь, на этой стойке. Вот так. Обычно я не такой эгоист. Осуди меня за это позже.