Не та сторона любви (СИ) - Костадинова Весела

— Стерва, в отличие от тебя, шаг за шагом к своей цели шла. И никто не знает, что это за цель и кто именно ее на это надоумил. Сечешь?

Внутри Лизы что-то дрогнуло. Она смотрела в глаза деда, понимая, что все могло оказаться куда сложнее, чем она думала.

— Ее мать три недели назад получила работу в одном из новых отелей Демина, здесь. В Краснодаре. Да не просто работу – она стала старшей смены горничных, пошла на повышение, заместителем управляющего по хозяйственной части. Простая горничная и такой взлет.

— Лора говорила, что она у тебя раньше работала…. – заметила Лиза хмуро.

— Больно я помню всяких уборщиц, — пожал плечами Рублев. – Работала. Потом перешла на работу в Анапу в небольшой отель, а сейчас бах – и такое повышение. И заметь, сразу, после того, как девка потрахалась с твоим отцом.

— Если сучку наняли Демины, – продолжил он, отпив принесенный кофе и тут же поморщился, — все твои слова попадут мимо цели и приблизят их победу. А если Демин просто ею интересуется, ты только настроишь его против себя, — Рублев задумчиво смотрел на фотографию, рассматривая одновременно и Алору и Алексея, и от его пристального взгляда не ускользнуло каким собственническим жестом мужчина помогал девушке сесть во внедорожник.

— А хорош сынок у Жени, — пробормотал он. – Хорош, что и говорить. Матёрый волчара растет…. Почище твоего папаши будет. Приглядись к нему, Лизок.

Он поднял глаза на внучку.

— Да головой действуй, а не эмоциями. Если он Лорку нанял — значит она для него не более чем подстилка, а если не он…. Значит интересна. Значит будет выяснять причины того, что происходит… И вот когда выяснять начнет, ему нужно будет картинку показать такую, какую мы хотим. Поняла? Будешь ее в лоб оскорблять — оттолкнешь его. Тоньше работай, Лиза, тоньше…. В конце концов, ты ж моя внучка…. Не она жертвой должна выглядеть, а ты…. Такие как он любят это.

Сердце девушки гулко стукнуло в груди.

— Они наши конкуренты… — начала она.

— Конкуренты, при правильном подходе, могут стать союзниками, — пожал плечами Рублев. – Женя последнее время сидит спокойно, никуда не лезет, ни в политику, ни в новые проекты. Очень многим сейчас управляет Алексей… — он задумчиво барабанил пальцами по деревянному столу, точно разговаривая сам с собою, — единственный наследник. И еще, слушай внимательно, отец твой, олень ветвисторогий, сейчас зол как черт. Ты правильно сделала, что фотку ему отправила – он теперь эту девку сам упакует и в Черном море утопит…

— Так обоим и надо, — с ненавистью выплюнула Лиза.

— Рот закрыла! – рыкнул Рублев. – Мала еще на отца варежку открывать – мозг не вырос. Роман оступился, сам это понимает, попал под обаяние местной шалавы, и от этого злиться еще больше. Ни ты, ни мать, слова ему не скажете, хлебом-солью и пониманием встретите! Тебе ясно?

— Он нас предал… — упрямо повторила Лиза, глядя на белоснежную скатерть, на которой расплывалось едва заметное пятно от капельки кофе, упавшей с чашки Виктора.

— Он всего лишь трахнул доступную девку, Лиза, — Рублев, казалось, впервые проявлял чудеса терпения в отношении внучки. – Все мы трахаем. И муж твой тоже трахать будет – прими и смирись. И не приведи бог тебе и твоей мамаше его претензиями встретить. Мне проблемы не нужны, особенно сейчас…. – добавил едва слышно. – Сидите обе на жопе и не жужжите, потому что без его головы и без его денег, Лиза, ты просто девчонка у которой нет ни влияния, ни ума. Тебе понятно?

Голос Рублева был таким холодным и злым, что Лиза не рискнула возразить. Слишком хорошо помнила, как бледнела ее мать эти дни после разговора с отцом. Рублев ломал людей через колено, и не делал исключения даже для семьи. И Лиза не сомневалась, мать примет отца, когда тот придет домой.

Может, — внезапно подумалось ей, — так будет и лучше. По крайней мере она перестанет ощущать постоянные унижения от деда, которыми в последние две недели тот так и сыпал.

Лиза закрыла глаза, не позволяя себе признать, что отец – единственное, что останавливает деда от полного, тотального контроля над ней и над ее жизнью.

Наверное, так же думала и ее мать. Мать, которая за последние недели потеряла в глазах девушки последнее уважение. Стала точно тень, точно послушная марионетка в руках деда. Исчезла, испарилась та гордая львица, что всем указывала на их место. А может и не было ее никогда. Может в чем-то отец и дед правы – была одна иллюзия, картинка, красивая, но лживая. Лиза продолжала любить мать, не могла иначе, жалела ее, но та навсегда перестала быть для нее авторитетом.

Рублев поднялся с места, ясно давая понять, что разговор завершен.

— Отправь мне это фото, — распорядился он, и Лиза мгновенно выполнила его распоряжение, не заставляя его ждать.

Виктор вышел на улицу, сел в теплый салон автомобиля и кивнул водителю. Поправил удобную куртку и снова достал телефон, открыв фотографию.

Долго смотрел на девушку, силясь понять, что в ней такого, что его зять до сих медлит с отзывом заявления о разводе. Не смотря на все, что сделала Алора, не смотря на все, что сказал Шалохин, а Виктор точно знал, что начальник СБ Романа не оставил этот вопрос без внимания, не смотря на все принятые самим Виктором меры. Любую другую Роман бы уже отдал приказ скрутить и переломать, но не эту.

И вдруг, против воли, Рублев признался себе: в этой девчонке было нечто. Нечто, что притягивало, манило, как магнит. То ли в ее упрямом наклоне головы, то ли в той невероятной стойкости, с которой она выносила травлю, организованную Лизой — и, чего уж скрывать, подогретую им самим.

И Рублева это начинало раздражать. Не потому что он боялся, и не потому что не мог сломить ее, а потому что в ней он увидел то, что очень хотел бы видеть в Лизе.

Убрал телефон в карман и посмотрел в окно, на проплывающие мимо серые улицы, залитые проливным дождем. Все-таки жаль, что Роман познакомился с ней раньше. Очень жаль. Ломать таких, как Алора, было особым удовольствием — редким, изысканным, как выдержанное вино. И он, Виктор Рублев, еще не решил, откажется ли от этого удовольствия.

28. Там, где можно дышать.

В помещении приюта стоял знакомый запах дезинфекции и кошачьей шерсти. Где-то в углу глухо стукала стиральная машина, перемалывая ворох старых полотенец, а на полках сквозь решётки клеток выглядывали морды: кто с настороженным шипением, кто с мольбой. Лора привычным движением придержала кошку за шкирку, пока ветеринар наклонилась ближе и аккуратно остригла шерсть на лапе. Лезвие машинки жужжало, заглушая приглушённые звуки соседних клеток.

Кошка смотрела на девушку своими зелёными глазами, и от этого взгляда у Лоры на мгновение закружилась голова. Она отвернулась к столу с перевязочным материалом, чтобы перевести дыхание. Ветеринар уверенным движением ввела катетер.

Лора снова повернула голову и почувствовала, как шершавый язык коснулся её пальцев. Слабо, едва заметно, но коснулся — животное всё понимало. У девушки сжалось сердце от жалости.

Старая, повидавшая многое в своей недолгой, но тяжелой жизни, покрытая струпьями и язвами, эта кошка знала, что умирает. Знала — и всё же была благодарна: за тепло лампы над столом, за мягкое одеяло под боком, за уверенные руки врача и за то, что рядом стояла Лора, не отпуская.

Не тонкая бумажная коробка у мусорного бака, не ледяная зима в подвале и не голодное одиночество — а тихая комната приюта, запах чистоты и голоса людей, которые, пусть и всего несколько недель, но любили её по-настоящему.

Лора погладила кошку по голове, чувствуя под пальцами шерсть — редкую, жёсткую, но всё ещё тёплую. Она знала, что это прощание, и от этого горло сдавило ещё сильнее.

Посмотрела на ветеринара — спокойную, уверенную женщину шестидесяти лет, с седыми волосами и тонкими руками пианистки, но та лишь тяжело вздохнула и отрицательно покачала головой, давая понять, что шансов почти не осталось.

Поставила капельницу и сняла перчатки, потрепав Лору по руке. Неуклюже, но с таким теплом, что в носу предательски защипало. Лора снова погладила кошку по голове, осторожно проведя пальчиками по израненной шее, чувствуя, как мокнут коросты, покрывающие все тощее тельце — на пальцах остался прозрачный кровавый след. И все же кошка едва слышно замурлыкала, наслаждаясь осторожной, такой редкой для нее лаской. Оно звучало так тихо, что скорее чувствовалось кожей, чем слышалось ушами.