— С того момента, как я перестал включать пианино, люди обратили внимание, — говорю я. — Я получил больше стримов в сети — затем меня подписали, потому что одна песня стала вирусной.
— Тебе нравится твоя гитара?
— Конечно. Я люблю гитару, — говорю я. — Но пианино… — Я провожу тыльной стороной пальцев по клавишам в порыве нот, прежде чем уронить их на колени, погружая нас в немедленную тишину. — Для меня это другое. Но людям больше нравится парень, играющий на гитаре.
— Сэр Элтон Джон сказал бы иначе.
— Зато сейчас 2025 год, не так ли? — парирую я со слабой улыбкой. — Не семидесятые.
— Нам бы только так повезло, — шутит она в ответ.
— Правда? — дразню я. — Что было в семидесятых, чего нет сейчас?
Она моргает в пустоту, будто размышляя, затем говорит:
— Кукольное искусство было таким живым. Было так много становящихся лет со становящимися шоу. Я бы процветала тогда. К тому же, может, я бы не осталась без работы, знаешь? Или, не знаю, может, и осталась бы.
— Ты бы так или иначе во всём разобралась, — говорю я. — Ты разбираешься.
— В тебе слишком много уверенности в меня.
— У меня есть немного, конечно.
— Хм. Не по адресу, — говорит она, нажимая неловкую клавишу на пианино.
Беверли так уверена, когда исполняет Берни Бёрда, бесстыдно используя голоса и жесты, которые заставили бы большинство взрослых чувствовать себя неловко потом. Никто другой из моих знакомых не обладает такой безудержной самостью, не подвергая сомнению свои действия, а действуя по инстинкту. И всё же она забывает о своём таланте в тот момент, когда ткань сходит с её руки. Весёлые голоса в её голове сменяются критическими.
Ава тянет меня за штанину, привлекая внимание.
— Играй.
Я наклоняюсь, чтобы подхватить её на руки.
— Давай, забирайся сюда. — Я сажаю Аву к себе на колени, просовывая её между мной и пианино. По пути неловко нажимаются только пара клавиш.
— Можешь играть? — сладко спрашивает Беверли Аву. Ава морщит нос, будто Беверли спросила, умеет ли она управлять самолётом. — Да, глупый вопрос, — бормочет она себе под нос.
Я усмехаюсь. Ава нажимает клавишу, затем поворачивается ко мне за одобрением.
— Ты отлично помогаешь, — говорю я, нажимая ту же. Ава хихикает, нажимая её снова. Я нажимаю другую. Она следует, вдавливая палец. — Но будь нежнее с пианино.
— Я ненавижу твою репутацию, — говорит Беверли.
Удивлённый, я смотрю на неё. Она прикована ко мне тяжёлым взглядом.
— Что? — Я нажимаю ещё одну клавишу для Авы, которую она преследует своим маленьким указательным пальцем.
— Все думают, что ты такой большой придур… — Она стреляет глазами в Аву, затем продолжает: — …но.
— Я и есть большой зад, — говорю я.
— Нет. Это не ты. Не с ней. Не со мной.
Моя грудь сжимается. Я провожу ладонью по персиковой чёлке Авы, целуя её в макушку. Это привычно. Утешительно.
Беверли следит за движением своими красивыми зелёными глазами.
— Как бы Ава знала, как быть хорошим человеком, если бы ты не был таким? Она учится у тебя.
— Нет, это всё от её мамы.
— Какая она была? — спрашивает Беверли, быстро добавляя: — Если не против рассказать.
Ава ёрзает, будто этот разговор внезапно стал слишком скучным. Это было бы почти комично, если бы не было больно. Однажды она захочет поговорить о Робин, но пока я ставлю её обратно на ковёр. Она хватает свою красную машинку — гораздо интереснее взрослых разговоров.
— Извини, — вырывается у Беверли. — Тебе не обязательно говорить о ней. Мне просто было любопытно.
Я качаю головой.
— Всё в порядке. Я не против. Она… Робин была чудесной. Её ничто в жизни не беспокоило. И её не пугало моё присутствие. Однажды она сказала мне: «Ты не особенный, Харви. Ты просто много работаешь. Но это лучше, я думаю». Она говорила со мной как с человеком — не как с какой-то знаменитостью. И она громко смеялась, знаешь? — Лёгкая улыбка дёргается в уголке моего рта.
— Мне нравится, как ты о ней говоришь, — говорит Беверли.
— Нет другого способа описать её. Она жила каждый день как возможность исследовать что-то новое.
— Это звучит потрясающе. — Голос Беверли становится мечтательным. — Есть много вещей, которых я никогда не делала.
— Например?
— О, я не знаю. Я никогда не владела хитовым детским шоу.
— Пока, — поправляю я. — Что ещё ты не делала?
— Что насчёт тебя? — парирует она.
— Я никогда… хм. Не знаю. Я многое делал, Беверли. Не буду лгать. Я начинал в барах. Напивался слишком сильно каждую ночь и позорился слишком часто. Делал много вещей, которых никогда не запомню, и много вещей, которые никогда не забуду.
— Интересно.
— Ты осуждаешь меня? — шучу я.
— Нет! — Её глаза расширяются. — Нет. Я просто… ты не одинок в этом. Я тоже делала вещи, которыми не горжусь. Может, не те же, но я понимаю.
— Мне трудно поверить, что тебя когда-либо арестовывали.
Она ахает.
— А тебя?
— Магазинные кражи, — отвечаю я. — Однажды я украл пепельницу.
— Воровка.
Я пожимаю плечами.
— Она была красивой, а я был шестнадцатилетним бунтарём. Честно, это было что-то вроде тренда.
— Ты вообще курил? — спрашивает Беверли.
— Как паровоз.
— Правда?
— Что насчёт тебя? — спрашиваю я. — Были аресты?
Она замирает, затем приподнимает плечи в преувеличенном пожатии.
— Э-э… нет, не совсем.
Я замолкаю. Её глаза избегают моих.
— Продолжай, — подбадриваю я.
Беверли закусывает губу.
— Я только один раз серьёзно влипла. Меня отстранили от школьного спектакля. От моего выпускного спектакля. Последнего. Это было сокрушительно.
— Почему?
— Я… мы с… Бо…
— Задом.
Она фыркает от смеха над моей колкостью, но смех затихает до стона.
— Что случилось, Бев?
— Ну… мы занимались… — Она смотрит на Аву, затем цензурирует: — ЭТИМ в звуковой будке. И нас поймали.
Мои губы дёргаются, и она дарит мне застенчивую улыбку — ту, от которой её красивые розовые щёки становятся ещё розовее с каждой секундой.
— Беверли Элис Ларк.
— Нам было восемнадцать, и мы были безрассудны. Так что меня отстранили, и я не участвовала в своей самой последней школьной постановке.
— Уверен, они скучали по своему золотому мальчику, да?
— О нет. Он был главным в том спектакле, так что его особенно не наказали. Они не могли позволить себе потерять своего Сеймура в «Магазинчике ужасов».
И так же быстро, как я заинтересовался, я раздражён. Я фыркаю.
— Перестань, — говорит она. — Как будто ты никогда не делал ничего подобного.
Но я осуждаю не поступок, и она знает это. Это презрение к Бо, который всегда получает всё, что хочет, несмотря на то что Беверли выпадает короткая соломинка. Почему каждая история о них оборачивается так?
Я смотрю, как её выражение сменяется на более болезненное. Она явно не хочет больше говорить об этом, поэтому я не буду заставлять её.
Я меняю тему.
— Так ты так и не рассказала мне, что хочешь сделать, — говорю я. — Приключение, которого ты никогда не делала.
— Ты достаточно приключений пережил за нас двоих.
— Я оставил этот образ жизни позади, — говорю я, неловко пересаживаясь на банкетке. — Туры уже не те, что были много лет назад. По крайней мере, для меня.
Я был другим человеком в двадцать с чем-то. Я не горжусь этим. У меня были интрижки за кулисами, в кузове пикапа и в бассейне, где плиточные ступени впивались мне в позвоночник, пока какая-то дикая брюнетка оседлала меня, как дикого мустанга.
Думает ли Беверли обо мне как о том безрассудном музыканте, которым я когда-то был? Что я, возможно, такой же плохой, как Бо, втягивающий женщин в неприятности и уходящий без последствий? Думает ли она, что так случилось с Робин?
Беверли моргает на меня, закусывая нижнюю губу. Интересно, может ли она читать мои мысли сейчас.
Вместо этого она улыбается.
