Развод. Реанимация запрещена (СИ) - Лин Натали

Смотрю на пустой стол. На нём остались только клавиатура да монитор. На полки, где раньше стояли папки с историями болезней, сейчас они пустые. На стул для пациентов.

Провожу рукой по столешнице. Холодная, гладкая. Помнит тепло моих ладоней.

— Ника? — дверь со стуком открывается.

Людмила Петровна стоит на пороге. В строгом костюме, с идеальной укладкой, но в её глазах что-то мягкое, почти материнское.

— Я уладила последние вопросы с документами, — говорит она, проходя в кабинет. — Теперь ты полностью свободна. Можешь идти куда хочешь и когда хочешь.

— Спасибо, Людмила Петровна, — я закрываю коробку, в которую сложила свои личные вещи. Фотографии, блокноты, ручки. — Вы не должны были.

— Да как это “не должна”? — она подходит ближе, садится на кушетку, которая стоит у стены. Смотрит на меня, и в её взгляде столько тепла, что у меня перехватывает дыхание. — Я хоть теперь и бывшая свекровь для тебя, но ты всё ещё моя невестка. И никогда не перестанешь ею быть.

— Не говорите глупостей, Людмила Петровна, — я качаю головой, но в горле встаёт ком. — Вы всегда останетесь для меня близким человеком. Не важно, какая у нас теперь формальная связь.

— Ох, Ника, — она вздыхает, поправляет пиджак. — Я не буду уговаривать тебя остаться. Знаю, что это бесполезно. Но знай, что я буду скучать по тебе в любом случае.

— Людмила Петровна...

— И не потому, что ты моя невестка, — продолжает она, не давая мне сказать. — А потому что я теряю хорошего врача. Очень хорошего. А вместе с тобой и пациентов, которые уходят вслед за тобой.

Она усмехается. Я понимаю, что она шутит.

— Вот значит почему вы так переживаете, — говорю я, улыбаясь.

— Конечно, — она подхватывает шутку. — Столько потерь от твоего ухода, Ника. Я уже подсчитала убытки и цифры там, ой какие неприятные.

Мы смеёмся. Негромко, но искренне. Этот смех разряжает напряжение, и тоска в груди становится чуть меньше.

— Но если без шуток, — она становится серьёзной, смотрит на меня. — Мне будет тебя не хватать. Правда.

— Я знаю, — я подхожу к ней. — Спасибо вам за всё. За поддержку. За то, что не отвернулись, когда было проще отвернуться. За то, что верили в меня.

— Ника, — она берёт меня за руку.

— Я никогда этого не забуду, — продолжаю я. — Вы стали мне ближе, чем родная мать. И я буду скучать по вам. По нашим разговорам. По вашему ворчанию, когда я слишком много работаю.

Она улыбается, но в её глазах стоят слёзы.

Я обнимаю её. Чувствую, как плечо, в которое она утыкается, становится влажным.

— Людмила Петровна, — шепчу я, гладя её по спине. — Прошу, не надо. Я же сама сейчас расплачусь, а мне ещё работать сегодня.

Она отстраняется, вытирает глаза платком, который достаёт из кармана.

— Прости, Ника, — говорит она, шмыгая носом. — Просто расчувствовалась. Гормоны, наверное. Или возраст. Или ты.

Она берёт себя в руки. Поправляет пиджак, приглаживает волосы, расправляет плечи.

— Ладно, — её голос снова становится твёрдым. — Пошли. Я провожу тебя.

Я беру коробку с вещами. Людмила Петровна забирает пакет, который стоит у двери. Мы выходим в коридор.

Я смотрю по сторонам. Всё знакомое до боли. Эти стены, пол, лампы на потолке. Здесь каждый угол хранит какую-то историю. Там, за углом, я впервые потеряла пациентку. Я лакала в туалете полчаса, пока медсёстры не пришли успокаивать. А там принимала роды у женщины, которая приехала в клинику слишком поздно. Здесь я проводила консилиумы, спорила с коллегами о методах лечения, доказывала свою правоту.

Всё это остаётся здесь. Вместе с частью меня.

Кто-то из медсестёр подходит ко мне, едва сдерживая слёзы.

— Вероника Игоревна, — говорит Надя, переминаясь с ноги на ногу. — Мы... я... можно, я вас обниму?

Я киваю. Она бросается ко мне, обнимает так крепко, что я чувствую, как дрожат её плечи.

— Мы будем скучать, — шепчет она. — Вы самая лучшая. И те, кто говорит гадости... они просто завидуют.

— Спасибо, Надя, — я глажу её по спине. — Я тоже буду скучать.

Она отстраняется, вытирает глаза. Кто-то из медсестёр в конце коридора смотрит на нас с любопытством, кто-то с завистью, кто-то с неприкрытой злорадной улыбкой.

Мне всё равно.

Пусть остаются наедине со своими сплетнями. У них будет много времени, чтобы обсуждать меня после моего ухода. Но я уже не вернусь.

Людмила Петровна берёт меня под руку, и мы идём к выходу. Её шаги уверенные, спина прямая. Она словно охраняет меня от всех этих взглядов, от этого шёпота, от этого прошлого, которое пытается меня удержать.

Мы выходим на улицу.

Солнце бьёт в глаза. Я щурюсь, делаю глубокий вдох. Воздух свежий, чистый, и он пахнет свободой.

Такси уже ждёт у входа. Я вызвала его заранее, зная, что не смогу оставаться здесь долго.

Людмила Петровна помогает мне загрузить вещи в багажник. Потом поворачивается ко мне, берёт за руки.

— Удачи тебе на новом месте, Ника, — говорит она, и её слова звучат искренне. — Знай, что я, если что, готова принять тебя обратно в любой момент. Даже если ради этого придётся уйти со своей должности.

— Даже не думайте, Людмила Петровна, — я качаю головой. — Я обещаю вам, что пройдёт совсем немного времени, и вы услышите обо мне. В хорошем смысле.

— Я знаю, — она кивает. — Я в тебя верю.

Она смахивает одинокую слезу со своей щеки быстрым, почти незаметным движением. Но я успеваю её заметить.

Я сажусь в такси. Закрываю дверь. Опускаю стекло.

— До свидания, Людмила Петровна, — говорю я. — Спасибо вам за всё.

— До свидания, Ника, — она машет рукой. — Будь счастлива.

Такси трогается с места. Я смотрю в окно на женщину, которая стала мне второй матерью. На здание, в котором прошло столько лет моей жизни. На людей, которые выходят на крыльцо, чтобы помахать мне на прощание.

Машина сворачивает за угол, и всё исчезает.

Я откидываюсь на сиденье. Закрываю глаза.

Внутри, там, где раньше была тоска, теперь растёт что-то новое. Надежда. Ожидание. Предвкушение.

— Куда едем? — спрашивает водитель.

Я называю адрес новой клиники.

— Это далеко, — он смотрит на меня в зеркало.

— Я знаю, — киваю.

Мы приезжаем к зданию новой клиники. Оно ещё не работает: табличка на двери висит, но внутри нет пациентов, а в окнах не горит свет. Но даже сейчас оно впечатляет своими масштабами.

Стекло, бетон, чёткие линии, современный дизайн. Здание, которое станет моим новым домом.

Олег Альбертович встречает меня на пороге. В идеальном костюме, с лёгкой улыбкой на лице.

Я открываю дверь такси, выхожу.

— Добрый день, — говорю я.

— Добрый, — он кивает, забирает мои вещи, расплачивается. — Ну что, готова?

Он протягивает мне руку.

— Готова, — я пожимаю её.

— Здесь без тебя ничего не работает, — он ведёт меня к входу.

— Здесь пока в принципе ничего не работает, — смеюсь я. — Клиника ещё не открылась.

— Нет, дело не в этом, — он открывает дверь, пропускает меня вперёд. — Просто без твоих знаний, без твоего опыта... В общем, мне нужна твоя помощь с закупками медицинского оборудования. Поможешь?

— Конечно, — киваю я, осматриваясь.

Внутри просторно, светло, чисто. Стены ещё голые, полы не везде постелены, но в воздухе висит обещание. Обещание того, что здесь будет жизнь. Что здесь будут пациенты, врачи, диагнозы, победы.

Я начинаю с самого начала. В прямом смысле этого слова. Но я уверена, что именно здесь меня ждёт настоящее счастливое будущее.

— Вероника, — Олег останавливается посреди пустого холла, поворачивается ко мне. — Я хочу, чтобы ты знала. Я рад, что ты согласились.

— Я тоже рада, — я смотрю на него, на всё вокруг, и внутри разливается тепло.

Глава 61

Глава 61

Вероника

Полгода спустя.

Стою у окна на втором этаже новой клиники и смотрю вниз. Там, внизу, уже собралась настоящая толпа. Журналисты, фотографы, важные персоны, любопытные прохожие. Они все ждут, когда перережут красную ленту натянутую между двух серебряных стоек.