После нас ничего не осталось (СИ) - Черничная Даша

Когда ассистент Льва Моисеевича приглашает меня в кабинет, я иду на негнущихся ногах.

— Присаживайтесь, коллега, — врач встречает меня легкой улыбкой и просит ассистента: — Марина, включай снимки.

На мониторе появляются мои обследования. Коган просматривает их, сверяется с выписками, затем поворачивается ко мне.

— Покажите руку.

Я кладу правую кисть на стол. Он осматривает шрамы, просит согнуть пальцы, потом разогнуть. Выполняю знакомые движения и чувствую привычное раздражение: хочется помочь себе левой рукой, довести пальцы до нужного положения.

— Не помогайте, — замечает он. — Сначала посмотрим, что получается самостоятельно.

Я убираю левую руку на колени. Коган осторожно сгибает мои пальцы сам, проверяет движения в суставах. Некоторое время молчит, и я ловлю себя на попытке угадать заключение по его лицу.

— Пассивное сгибание лучше активного, — говорит наконец. — Суставы позволяют больше, чем вы сейчас можете сделать за счет сухожилий.

— Рубцовые сращения?

— Вероятно, они тоже ограничивают скольжение. Но нужно уточнить состояние самих сухожилий. Если они сохранны и проблема в сращениях, можно рассмотреть тенолиз — освобождение от рубцов. Если полноценного сухожилия уже нет, потребуется реконструкция. Сначала подготовим ложе, при необходимости восстановим удерживающие структуры и поставим силиконовый стержень. Через несколько месяцев, когда ткани будут готовы, заменим его сухожильным трансплантатом.

Коган произносит все спокойно, без обещаний. Я понимаю каждое слово, но почему-то переспрашиваю:

— То есть улучшить сгибание можно? Мне говорили, что моя ситуация необратима.

— Возможности есть, технологии все эти десять лет идут вперед семимильными шагами. Будем разбираться. И чувствительность оценим отдельно: реконструкция сухожилий сама по себе проблему нерва не решит.

Я киваю. Его слова не означают «нет». Мне нужно несколько секунд, чтобы принять хотя бы это.

— Сколько займет восстановление?

— Месяцы. При двухэтапном лечении дольше. Между операциями нужно сохранить и улучшить пассивные движения, после пересадки постепенно учить сухожилие работать. Потребуются ортез, регулярные занятия с кистевым терапевтом и домашние упражнения. Нагрузку будете увеличивать по протоколу, а не по самочувствию.

— Я готова.

Он поднимает на меня глаза.

— Тамара, вы хирург. Поэтому отдельно скажу: улучшить функцию кисти и вернуть руку, которой можно безопасно оперировать, не одно и то же. Второго я пока обещать не могу. Операцию назначим через месяц, через пару недель собирайте анализы.

Я опускаю взгляд. Несколько минут назад мне казалось, что я готова услышать любой ответ. Теперь приходится признать: я все-таки жду определенного.

— Вы правда возьметесь за меня? Я не верю в то, что это возможно, — радость заполоняет меня. — К вам же очередь огромная!

Коган криво усмехается:

— Ваш молодой человек был крайне настойчив в этом вопросе.

Улыбка становится резиновой.

— К-какой молодой человек?

Глава 63.

* Тамара *

— Вы меня обманули! — звучит возмущенно и с претензией.

Мы с Ильей переглядываемся.

Как и обещал, Илья приехал в аэропорт встретить меня, но он не один, а с Соней, которая насупившись смотрит на меня.

— Папа обещала, что, когда я вернусь из Германии, ты будешь дома.

Я поднимаю взгляд на Илью, веду головой, предлагая ему самому объясниться с дочерью, — в конце концов, никаких обещаний девочке я не давала.

Илья присаживается перед ней на корточки.

— Сонь, это я виноват. Прости, что так вышло.

Соню определенно такой ответ не устраивает, и она поворачивается ко мне:

— Почему ты уехала?

Вопрос звучит с надрывом. Девочка обижена, ее обманули, практически предали, и теперь она требует ответа.

— Соня, я… я же живу в другом месте, — напоминаю ей робко.

— Но папа сказал…

Лазарев не дает дочери договорить.

— Я бы очень хотел, чтобы Тамара жила с нами, но мы не можем не уважать ее желания, дочка. Она захотела вернуться к себе в квартиру, мы должны принять ее решение.

Соня, кажется, еще больше запуталась.

С круглыми глазами, готовая расплакаться, она поворачивается ко мне:

— Ты не хочешь жить у нас в доме из-за меня?

Вопрос бьет в самое сердце. Высказанный укор заставляет меня подойти к девочке и обнять ее за плечи.

— Нет, ты что. Мы хорошо проводили с тобой время, просто у меня есть и своя жизнь, понимаешь?

Илья берет дочь за руку:

— Сонечка, Тома жила с нами, потому что ей хотели навредить плохие люди.

Я только сейчас понимаю, что никогда не слышала, чтобы Соня упоминала о своем деде. Видимо, ему было плевать абсолютно на всех.

— Мы должны были защитить Тому, — продолжает Илья, — и мы ее защитили. Больше ей ничего не угрожает, поэтому Тамара захотела уехать домой.

Соня поворачивается к отцу, смотрит на него пораженно и выдает совершенно недетский возглас возмущения:

— И ты ее отпустил?! — досадливо качнув головой, словно это она взрослая, а Илья нерадивый детеныш, вздыхает. — Как ты мог, папа?

Я закусываю губу, чтобы не улыбаться. Картина довольно милая, как и растерянность Ильи, который смотрит на меня, не понимая, что сказать.

Нас выручает Соня, объявив:

— Мы с папой хотели пригласить тебя пообедать. Ты же голодная?

И попробуй откажись.

— Я бы перекусила.

— Тогда поехали, — девочка решительно берет меня за руку и ведет за собой, оставляя отца позади.

Илья, опомнившись, забирает мой чемодан и идет за нами, тихо посмеиваясь.

В это мгновение на душе нет груза, лишь необъяснимое мне облегчение. Я не пускаю темные мысли в голову, отдавая себе теплому моменту.

Мы едем в семейный ресторан в центре города. Соня быстро съедает пасту и убегает вместе с другими детьми в игровую при ресторане. Я поворачиваюсь к Илье и выдаю ему то, что держала в себе весь полет.

— Зачем ты обманул меня?

— Когда я успел?

Но по глазам вижу, что понял все.

— Илья, ты надавил на Когана, чтобы он принял меня! Как ты мог так поступить?!

Лазарев мрачнеет и пересаживается ко мне, чтобы не привлекать внимания посетителей ресторана:

— Что плохого я сделал, Тома? Я вежливо, пусть и настойчиво, пообщался с врачом, рассказал, почему так важно прооперировать тебя. Подключился Вельский, и вместе мы дожали Когана. Никакого криминала, только настойчивая просьба и немного подкупа. Поверь, никто не пострадал. Даже, я бы сказал, наоборот.

— Я не позволяла тебе вмешиваться в мою жизнь! — меня страшно возмущает его поведение.

— Тома, — голос Ильи опускает до мягких, почти бархатистых нот, — из-за меня мы потеряли нашего ребенка, его потеря лежит тяжелым грузом на мне. Из-за меня ты лишилась возможности оперировать, из-за меня же попала в сложнейшую жизненную ситуацию, осталась одна против проблем и бед. Моя вина лежит на моих плечах, я чувствую ее, просыпаясь и засыпая, каждую минуту своей жизни. Ты можешь все сама, я знаю, не нужно мне это доказывать. Тома, ты десять лет жила одна, сама пережила те страшные дни. Позволь мне исправить хотя бы твои руки — это такая малость в искуплении моих грехов.

Илья выглядит искренним в своей просьбе, и я решаю принять его помощь, не противиться ей, иначе выйдет борьба против самой себя.

— Вельского ты подговорил, так? Мы ведь с ним очень долго не общались. Он приходил ко мне в больницу после аварии, потом десять лет я не видела и не слышала его.

— Не держи на него зла, Тома. Он не расскажет тебе о себе, но я пробил его, перед тем как обратиться с просьбой. Ян Феликсович примерно через полгода после той аварии потерял дочь. Она болела раком, сгорела очень быстро.

— Боже, — закрываю рот рукой. — Я понятия не имела...

— Но ты знаешь Вельского — он циник, немного ассоциален, местами груб. А еще он не приемлет жалости к себе. Несколько лет Ян Феликсович жил очень закрыто, пациентов у него было мало. Он сделал упор на науку, потому что, полагаю, не хотел общаться с людьми. Года четыре назад вернулся к активному приему пациентов. Я думаю, он интересовался тобой, но когда понял, что ты сменила род деятельности, не стал бередить тебе душу.