Зандер качает головой.
– Что ж, если хочешь знать, придется спросить у него самого.
– Вряд ли это произойдет.
– Правильное решение. Его предыстория – не то что бы материал для сказки на ночь. – Выражение лица Зандера мрачнеет. – Разве что ты хочешь кошмаров.
Я прислоняюсь к стене, мое тело внезапно будто весит тысячу фунтов.
– И что теперь? Они дали мне отсрочку казни, но насколько долгую?
– На столько, на сколько ты представляешь для них ценность, – говорит Зандер, и его прямоту трудно принять.
– Отлично. Без давления.
– У меня есть план.
– Даже после того, как я узнала Кэллоуэя? – спрашиваю я. – Этого не было в твоем плане.
– Ничего из этого не было в моем плане, – на его лице появляется кривая улыбка. – И уж тем более то, что ты хвалила его работу.
– Ревнуешь? – проверяю я, делая шаг ближе.
– Беспокоюсь, – поправляет он, хотя напряженность вокруг его глаз говорит об обратном. – Но я был бы признателен, если бы ты не подпитывала его творческое эго. Оно и так размером с небольшую планету.
Пронзительность его взгляда заставляет у меня в животе все переворачиваться, и дело тут совсем не в страхе. Трое привлекательных, опасных мужчин в одной комнате, и именно этот – с его неуклюжей честностью и неожиданной уязвимостью – действует на меня сильнее всех.
Я касаюсь его лица, чувствуя легкую щетину под ладонью.
– В этой комнате я смотрю только на одного убийцу.
– Помоги тебе Бог, если это не так, – бормочет он, прижимаясь к моему прикосновению.
Я стою в безопасном доме, только что избежав казни от тайного общества убийц–мстителей, и признаюсь в чувствах к человеку, за которым наблюдала во время убийства. К человеку, чьи камеры я нашла в своей квартире недели назад. К человеку, который преследовал меня задолго до того, как я узнала его имя.
И все же, вопреки всякой логике и здравому смыслу, я не могу отрицать то, что происходит между нами.
– Ты был готов умереть за меня там?
Он замолкает, не глядя мне в глаза.
– Да.
– Почему?
– Потому что ты моя. – Его голос срывается на этом слове, будто он удивлен собственным признанием. – Моя, чтобы наблюдать. Моя, чтобы защищать... – Он с трудом сглатывает. – Моя, чтобы трахать. Моя, чтобы любить.
От этой простой, собственнической нотки в его голосе у меня сжимается в груди.
– Любить?
– Да.
– Мне следовало бы бояться тебя, – шепчу я, проводя большим пальцем по контуру его нижней губы. – Мне следовало бы бежать отсюда без оглядки.
– Почему же ты не бежишь?
– Потому что я влюбляюсь в тебя, – признаюсь я, и слова выскальзывают раньше, чем я успеваю их обдумать. – Боже, помоги, но это так.
Его дыхание замирает, зрачки расширяются, пока он осмысливает мои слова. На мгновение он выглядит почти испуганным, как будто мое признание опаснее всего, с чем мы столкнулись сегодня.
Затем его самоконтроль рушится. Его руки охватывают мое лицо, притягивая меня к себе с отчаянной потребностью. Наши рты сталкиваются в поцелуе, который состоит из одного голода, жара и едва сдерживаемой ярости.
Я вцепляюсь в его рубашку, прижимая его к себе, будто кто–то может попытаться оторвать его от меня. Его язык скользит по моему, и я чувствую легкий привкус кофе и похоти.
Когда мы разрываемся, мы оба тяжело дышим. Его лоб опирается о мой, наше общее дыхание создает интимность, которая ощущается опаснее, чем сам поцелуй.
– Мы оба сумасшедшие, – шепчу я, касаясь его губ своими.
– С клинической точки зрения, вероятно, – соглашается он, и в его голосе слышится оттенок улыбки. – Хотя я предпочитаю считать это уникально совместимыми формами отклонения.
Я смеюсь, и этот звук кажется странным в напряженной атмосфере.
– Так мы это теперь называем?
Его руки опускаются на мою талию, удерживая меня близко, словно он все еще боится, что я могу убежать.
– А как бы ты это назвала?
– Я не знаю, – признаюсь я. – Я просто знаю, что никогда не чувствовала себя такой... замеченной. Даже со всеми твоими наблюдениями, твоей слежкой – никто и никогда не видел меня так, как видишь ты.
– Настоящую тебя, – бормочет он, убирая прядь волос за мое ухо. – Ту, что держала тот скальпель. Ту, что не убежала, когда должна была.
Я киваю, не в силах это отрицать.
– Настоящую меня.
Моя жизнь стала неузнаваемой за одну ночь.
И все же я не чувствую той паники, которую должна бы чувствовать. С той самой ночи с Вэнделлом во мне что–то переключилось. Была пересечена черта, за которую уже не отступить.
Словно угадав мои мысли, Зандер изучает меня тем проницательным взглядом, который, кажется, видит всё.
– Ты думаешь о Вэнделле, – говорит он.
Я киваю.
– Я всё думаю, был ли тот момент тем, что привело к этому. Если бы я тогда убежала, вместо того чтобы остаться...
– Но ты не убежала, – напоминает он мне. – Ты осталась. Ты приняла в этом участие. Ты переступила ту черту добровольно.
– Я знаю, – шепчу я. – Это меня и пугает. Часть меня должна бы ужасаться от всего этого – от тебя, от них, от самой себя. Но вместо этого...
– Вместо этого?
– Вместо этого я впервые в жизни чувствую себя по–настоящему живой.
Он делает шаг ближе, его рука поднимается, чтобы отвести прядь волос с моего лица.
– Обратного пути нет, Окли. Ни для одного из нас.
– Я знаю, – снова говорю я, и это правда. Что бы ни случилось дальше, я теперь в этом. Не только с Зандером, но и во всём этом. Во тьме. В справедливости. В том ужасном, но необходимом балансе, который мы пытаемся восстановить.
