Опасный пациент (СИ) - Шагаева Наталья

— Скажи, что ты моя! — хриплю ей в рот, фиксируя одной рукой ее затылок, а другой расстегивая свои брюки.

— Твоя… — рвано выдыхает она, кусая мою нижнюю губу до крови. Металлический вкус растворяется в нашем болезненном поцелуе и ещё больше распаляет.

Отодвигаю ее трусики, поражаясь, какая мокрая, горячая и пульсирующая там.

Закрываю глаза, глубокий вдох, а потом хватаю ее бёдра и рывком насаживаю ее на себя. Наш общий стон смешивается превращаясь в хрип. Всё, что происходит сейчас, не имеет ничего общего с сексом. Это желание выплеснуть стресс, страх и агрессию, стирая друг другом адреналин, который мы хапнули.

— Двигайся, — велю ей, поддерживая за бедра, впивая в них пальцы, тоже, скорее всего, оставляя свои отметины. Так нельзя… Но она хочет, чтобы я любил сейчас ее именно так.

И она начинает двигаться, хватаясь за мои плечи. Медленно, плавно, по-женски, запрокидывая голову. А мне, конечно, надо жестче. Но я терплю, позволяя ей делать как хочет, как ей надо. Впечатываю затылок в спинку кресла, рвано дышу, пытаясь отыскать хоть немного адеквата, чтобы не разорвать ее. Но Эве, на мое удивление, этого тоже недостаточно, она просто не знает, как взять больше. Она начинает хныкать, со злостью пытаясь двигаться быстрее.

Возбужденно усмехаюсь, поднимаю голову, облизывая прикушенную ей губу. Осклабившись, как зверь, хватаю ее нежную шею. Аккуратно, очень аккуратно…

— Чего ты хочешь, Эва? — вкрадчиво произношу я.

— Глубже, до боли… — требовательно выдыхает она.

Мое тело разгоняется на адреналине, и я уже сам насаживаю ее себя за бедра, вбиваясь снизу, входя максимально глубоко и агрессивно, вырывая из нее вопли наслаждения. Впиваюсь в ее шею, всасывая кожу и набирая бешеный темп. Машина двигается вместе с нами, поскольку я не рассчитываю силу и не хочу, она просила именно этого, и я даю. Мышцы ее лона начинают судорожно сокращаться, сжимая член. Мы взрываемся почти одновременно, остро, больно, уже не в силах кричать, только глотаем воздух, но не прекращаем двигаться и ещё по инерции продлеваем ненормальный, болезненный кайф, продолжая биться.

Замираем. Весь мир за пределами этой машины идёт к чёрту. Есть только мы и наше сбитое нервное дыхание.

Эва оседает на мне, утыкаясь лицом в мою шею, обжигая горячим дыханием. Я не выхожу из нее. Не хочу. Мы сейчас одно целое. Уже аккуратно глажу ее по спине, волосам и вдыхаю сладкий, отравляющий меня запах ириса.

Чувствую, как Эва содрогается, начиная рыдать, мою шею окропляют ее слезы.

— Прости меня, я животное, не надо было так жестко… — начинаю злиться на себя, хаотично зацеловывая ее волосы. — Эва… девочка моя, — ловлю панику. Я сука, мудак. Не надо было ее слушать, надо было любить ее, жалеть, укачивать и…

— Не смей! — всхлипывает в мою шею, цепляясь за меня. — Мне было так нужно, — продолжает плакать, содрогаясь. — Я просто хочу выплакаться, — поясняет она. И меня отпускает, хотя и разрывает от ее слез. Но женщины так устроены, слёзы их терапия, и их надо принимать.

— Я люблю тебя… — срывается из моих губ в порыве эмоций. Мне не нужны ее ответные слова и признания, я просто сжимаю её крепче, позволяя плакать.

Стёкла в машине запотели. Где-то там Фин с охраной, которые, конечно, понимают, что произошло в этой машине. Но нам настолько плевать…

Дома я сам раздеваю Эву, набираю нам горячую ванну, где мы просто лежим, не разговаривая, касаясь друг друга, разговаривая телами, спокойно, аккуратно и ласково. Потом я сам мою её волосы и тело, без какого-либо сексуального подтекста. Я вообще впервые с женщиной чисто на голых эмоциях и на совсем других ощущениях.

Укутываю Эву в плед, укладываю в свою постель, сам падаю рядом, пытаясь расслабиться. Хотя хочется идти рвать за нее и убивать. Мне нужно это прямо сейчас, иначе мой гештальт не закроется. Закрываю глаза и ловлю вспышками кадры сегодняшнего дня. Как эта мразь сжимает её шею, как вдавливает дуло в висок, как наносит удар…

Сука… Мысленно вою. Надо выйти покурить и разнести что-нибудь, чтобы хотя бы на сегодня погасить эту агрессию. Но я не могу оставить её одну. Потому что Эва не спит, она повёрнута лицом ко мне и медленно моргает.

— Мой отец умер, когда мне было шестнадцать, — вдруг тихо и спокойно произносит она. Мне интересно её прошлое, без голых фактов, но сейчас не время обнажаться полностью, слишком болезненно.

— Не надо, — выдыхаю, сплетая наши пальцы, сжимая её ладонь, и смотрю в потолок.

— Пневмония, которую не долечили, осложнения… — продолжает она, словно не слышит. Ладно, если так надо, пусть обнажается. — Мама сначала держалась, работала сутками, но через два года сильно сдала, и у неё обнаружили рак уже на последней стадии. Боролись ещё около года, но, поздно… Слишком поздно. Я осталась одна в девятнадцать. Девочка совсем, считай, ребёнок, полностью потеряна в этом большом мире.

Мою грудную клетку начинает разрывать, болевой спазм сжимает, перехватывая дыхание. Я, в общем-то, не чувствителен к чужим трагедиям. Я давно циник до мозга костей. Но оказалось, что с этой женщиной моя броня ни хрена не работает.

— Колледж я окончила с отличием, меня даже взяли на бюджет в университет. Но пришлось отложить, ибо надо было как-то выживать. На меня давил наш маленький унылый городишко, где меня оставили все, кто дорог. Я решила всё поменять, начать новую жизнь, в которой я видела своё светлое будущее, — грустно усмехается она.

Да, впереди у нас это будущее. В порыве на рваных стуках моего сердца мне хочется ей это пообещать.

— В общем, приехала сюда, в большой город, который, как казалось, откроет для меня большие возможности. Но оказалось, мегаполисы только ломают и переламывают людей, а настоящее счастье как раз таки остаётся там, в маленьких городишках. Так вот, я устроилась работать в больницу. Пахала по сменам, брала дополнительные, никогда не отказывалась кого-то подменить, откладывала на учёбу, ибо все деньги с продажи квартиры потратила на жильё здесь. Что в нашем городе двухкомнатная квартира, здесь только комнатушка в общаге. Хотела поступить в университет здесь, готовилась к поступлению. И, казалось, жизнь заиграла новыми красками. Почему ты тогда не встретился на моём пути? — так искренне спрашивает она.

И у меня, мать вашу, такой же вопрос к вселенной, блядь. Какого хрена моя женщина не встретилась мне раньше? Я бы узнал её и тогда. Хотя, может, и нет… Лет десять назад я был ещё циничнее, мы строили с Адом свою империю и шли по головам. Грязи было много, и женщин я воспринимал только как объект удовлетворения.

Сжимаю её ладонь, снова целую пальцы, дышу в них, ибо они холодные.

— А потом я встретила его…

— Эва, не надо, я уже всё понял и сложил дважды два… — болезненно выдыхаю.

Ну нахер ей опять вспоминать этого урода!

— Авдеев попал в наше отделение с холециститом, и я попала в его поле зрения. Может, конечно, моя вина, улыбалась из вежливости чересчур выразительно, и он принял моё профессиональное сострадание за что-то большее. Если бы я тогда знала, чем это кончится, бежала бы из этой больницы, сверкая пятками. Но нет…

Когда его выписали, он начал подкатывать ко мне сначала с цветами в знак благодарности за уход, потом с предложением проводить или отужинать с ним. Он сразу стал мне неприятен. Старше меня намного, слишком похотливые взгляды, пошлые шуточки, сальные руки. Я пыталась вежливо отшить его, но он не понимал. Стал поджидать меня у дома, звонил по ночам, как гребаный маньяк.

А потом в отделении умер пациент, которого я готовила к операции. Вообще его должен был готовить анестезиолог, но он дал мне распоряжение и ушёл курить. Операция даже не началась, а пациент умер… Так, конечно, бывает, это жизнь, но… Началась проверка, и, чтобы прикрыть свой зад, анестезиолог свалил всё на меня, мол, это я перепутал препараты и дозировки. Я чуть с ума не сошла со страха. Сын пациента был какой-то важной шишкой и устроил в больнице армагеддон. Мне грозил реальный срок, и ничего доказать я не могла. И вот тут опять появился Авдеев. Он обещал помочь, был очень обходителен и заботлив. Я тогда так растерялась и потерялась от того, что хоть кто-то хочет мне помочь… И правда помог, доказал виновность анестезиолога, но мне за закрытыми дверями намекнул, что совершил ради меня должностное преступление и мы повязаны, и если сейчас откажу ему, то… Я так испугалась тогда, а он опять заботливый и обходительный. И постоянно говорил, что такие девушки, как я, всегда должны иметь таких покровителей, как он, чтобы не потеряться, и не в любовницы он меня хочет, а в законные жены.