Я слышу ровное гудение мотора, шелест шин по асфальту, тихое дыхание спящего Демьяна
Сон приходит не сразу. Сначала я просто плыву в полусне, чувствуя, как моё тело расслабляется, как уходит напряжение из плеч, из шеи, из каждой мышцы. Тяжелеют веки, теплеет всё тело, будто я погружаюсь в воду
А затем сон накрывает меня
Мне снится май. Мне снится школа, но школа не страшная. Не та, в которой Демьян плевал мне в лицо и давал пощёчины.
А другая. Та, где мы стоим у окна в пустом классе, и солнечный свет заливает парты. Где он держит меня за руку и не отпускает. Где он смотрит на меня не с ненавистью, а с той же нежностью, что промелькнула на его лице, когда он сказал «очень хороший сон»
Мне снится, что он целует меня в лоб. Легко, почти невесомо, будто я хрустальная. И я его совсем не боюсь.
Мне с ним хорошо и безопасно. Я знаю, что он защитит меня от всего зла в этом мире.
— Вика, — называет он меня по имени, — Вика…
На выдохе я открываю глаза. На меня смотрит Демьян из той реальности, в которой ему уже сорок шесть, и хмурится:
— Мы приехали
— Хорошо, — сдавленно отвечаю
— Что тебе снилось? — спрашивает он.
— Не помню, — бессовестно вру я. — Ничего не снилось
— Я тебе не верю, — Демьян приближает ко мне своё лицо, — а мне вот снилась ты, школа… Наш класс.
— Мне это неинтересно, — перебиваю его я и открываю дверцу машины. — Отстань от меня со своими глупостями.
Глава 61. Мама
Мать-настоятельница идёт впереди нас по узкой дорожке, посыпанной мелким светлым гравием. С обеих сторон высятся молодые сосны — ровные, стройные, с мягкой пушистой хвоей, которая кажется почти чёрной в тени и золотисто-зелёной там, где сквозь кроны пробивается солнце.
Воздух здесь совсем другой. Не московский, загазованный и сухой, а влажный, хвойный, с терпкой горчинкой смолы и тонким, едва уловимым запахом нагретой земли
Я боюсь дышать. Втягиваю воздух мелкими, осторожными глотками, будто любой неловкий выдох может разрушить это волшебное спокойствие.
Под ногами потрескивают сухие веточки под ногами, шуршит гравий, как где-то далеко за соснами перекликаются птицы, ветер осторожно перебирает хвоинки, создавая едва слышный шелест
В груди разливается странное умиротворение. Я не ожидала, что здесь может быть так... правильно. Так мирно. Будто время замедляется, будто все тревоги остаются где-то за воротами, за этими ровными рядами сосен
Монастырь появляется неожиданно. Сначала я замечаю только купола: строгие, серые, без привычной позолоты.
Они выглядят сурово на фоне яркого голубого неба, но в этой суровости есть своя красота.
Стены сложены из тёмно-красного кирпича, местами выгоревшего на солнце до терракотового оттенка. Здание кажется приземистым и надёжным, будто вросшим в землю
Серые крыши и купола делают монастырь неброским, почти аскетичным. Никакого излишества, никакой показной роскоши. Только спокойная, уверенная в себе красота
Мать-настоятельница оборачивается. Она совсем небольшая, хрупкая, в тёмно-синем одеянии, которое почти сливается с тенями между соснами.
На голове повязан строгий чёрный платок, а поверх надет клобук. Ей, наверное, уже за семьдесят, но держится она прямо, без старческой сутулости. Лицо её изрезано глубокими морщинами — они расходятся от уголков глаз веером, ложатся складками у губ, собираются на высоком лбу.
Глаза у неё живые, внимательные, цепкие. Светлые, чуть выцветшие, но в них нет ни усталости, ни безразличия
Она смотрит на нас с Демьяном, и на её лице появляется сдержанная, почти незаметная улыбка
— Ваша мама очень любит возиться с цветами, — тихо говорит она. Голос у неё низкий, чуть хрипловатый, но приятный
Такой голос у людей, которые много говорят нараспев, читают молитвы вслух.
Демьян рядом со мной тяжело выдыхает. Этот выдох вырывается из самой глубины его груди, будто он сдерживал дыхание несколько минут и наконец позволил себе выдохнуть.
Он коротко кивает матери-настоятельнице, но ничего не говорит. Губы его поджаты в тонкую, жёсткую линию, брови сведены к переносице. Челюсти сжаты так сильно, что на скулах проступают желваки. На виске пульсирует тонкая синяя жилка
Он злится. Сильно злится
Я замедляю шаг. Останавливаюсь. Позволяю матери-настоятельнице пройти чуть вперёд, чтобы оказаться рядом с Демьяном сбоку
Каждый мускул напряжён, плечи расправлены, но в этой расправленности нет расслабленности, только готовность к атаке или к бегству. Я понимаю, что сейчас его нужно успокоить, притормозить в его обиде и потушить ту злость, которая уже начинает просыпаться в его груди
— Демьян, — шепчу я и свглядываюсь в его хищный, мрачный профиль.
Он не реагирует. Смотрит прямо перед собой поверз головы матери-настоятельницы. Ноздри его чуть вздрагивают.
— Демьян, — повторяю я громче
Он не слышит. Или не хочет слышать. Он сейчас там, внутри своей ярости, в той чёрной, клокочущей бездне, которая всегда была его убежищем и его проклятием
Он бесится, что мать сбежала от семьи и тепер возится с цветами при монастыре. В этом есть что-то нелепое, почти оскорбительное для него и отчасти я его понимаю
Но я не позволю ему сорваться. Не здесь. Не сейчас
Я протягиваю руку и касаюсь его ладони
Кончики моих пальцев скользят по его горячей коже, а затем я сжимаю его руку. Он весь вздрагивает, будто от удара током. Голова его резко поворачивается в мою сторону, и он смотрит на меня так, будто видит впервые. В его глазах — смесь удивления, растерянности. Он будто забыл, что приехал со мной
— Всё будет хорошо, — говорю я тихо, но твёрдо
Я смотрю ему прямо в глаза и не отвожу взгляда. Позволяю ему увидеть, что я не боюсь. Что я здесь. Что я не дам ему упасть в эту пропасть бешенсвта, в которую он сам себя толкает
Несколько секунд он просто смотрит на меня, не моргая. Потом что-то в его лице меняется. Напряжение не уходит, но становится другим, менее диким, более управляемым. Он медленно выдыхает, и его пальцы в моей руке чуть расслабляются
Я хочу убрать ладонь, но Демьян перехватывает мои пальцы раньше, чем я успеваю это сделать. Его рука смыкается на моей, сильная и горячая.
Я позволяю ему держать меня за пальцы ровно столько, сколько ему нужно. Через несколько секунд его хватка ослабевает, и он отпускает мою руку, позволяя мне спрятать ладони за спину
Мы выходим из сосновой аллеи в сад
Розы здесь растут повсюду: белые, розовые, алые, жёлтые. Они вьются по кованым аркам, поднимаются к небу, спускаются каскадами с каменных стен.
Огромные пышные гортензии с шапками соцветий всех оттенков голубого и розового заполняют пространство между розовыми кустами.
Я вижу лаванду, её тонкий, пряный аромат смешивается с запахом влажной земли и сладким дыханием роз. Какие-то кустовые цветы, которых я не знаю, рассыпаны по клумбам яркими пятнами
Запах здесь ошеломляющий. Тёплый, густой, он обволакивает со всех сторон. Я вдыхаю его полной грудью и чувствую, как внутри всё расслабляется. Кажется, что даже воздух здесь имеет цвет:золотистый, чуть розоватый от бликов на лепестках
В глубине сада, у большого куста с белыми розами, возится женщина. Она одета в тёмно-серый подрясник и чёрный фартук, голова покрыта тёмно-серым платком, завязанным на затылке узлом
Она не замечает нас. Она полностью поглощена своим занятием. Ловкими движениями она подсыпает под кусты белые гранулы, которые тают в тёмной, рыхлой земле. Периодически она останавливается, чтобы сорвать сухие или пожелтевшие листья с нижних веток, и отбрасывает их в сторону.
Мать-настоятельница делает уверенный шаг вперёд и повышает голос:
— Марина! К тебе пришли
Женщина замирает. Рука её, держащая совок, останавливается на полпути к земле. Она медленно откладывает инструмент, снимает с рук садовые перчатки, аккуратно кладёт их на край клумбы. Поправляет платок на голове
