Следующий день начинается ранним утром.
Я бросаю в сумку старые джинсы, футболу застиранную. В общем, то, что взять не жалко, и отправляюсь на другой конец деревни.
К дому Чарских.
Чинуши местные.
Алена Сергеевна — замдиректор мелькомбината, ее супруг Петр Дмитриевич — мэр деревни. Их дети не в деревне, в райцентре. Но тоже не последние места занимают, а Станислав Чарский — племянник. Он приходится сыном брата Петра Дмитриевича.
Злюсь!
Не только потому что приходится разгребать за проделками Тэрри.
Злюсь, еще и потому, что о подработке в кафешке райцентра забыть можно!
Так-то я уже почти договорилась, и начальнику понравилась. Он меня даже без опыта работы был готов взять и обещал сам домой, в Лютиково отвозить.
Или выделить спальное место…
Мечты-мечты..
Теперь вот, корячиться мне на грядках Чарских.
Рука поднимается. Замирает у калитки со звонком. Только хотела нажать, как калитка распахнулась.
За ней — мажор собственной персоной. Свежий, волосы влажные, как будто он после душа.
— Привет, не трезвонь! — касается моего запястья.
Всего лишь легкое касание. В ответ мое сердце начинает трепыхаться в груди, стучать предательски громко.
Нужно отнять руку, но Чарский втягивает меня во двор за собой. Он идет впереди, бросает через плечо на меня поглядывая.
— В гости приехали тетка с детьми, все еще спят. Я покажу тебе, что где находится. Переоденешься. Приступишь. Садовник тебе все расскажет.
— То есть садовник у вас все-таки есть!
— Есть, он как раз собирался к родным съездить на неделю или около того. Вместо него ты будешь. Бесплатно.
— Ну, разумеется… — ворчу себе под нос.
Вам, богатым жирдяям, все бесплатное подавай.
Наверное, потому и состояния себе сколотили. У Чарских — не дом, а хоромы президентские!
Даже смешно, что у нас в Лютиково такое строение имеется. Помпезность и роскошь лезут отовсюду напоказ…
Наверняка у таких выскочек даже писсуар — и тот золотой!
* * *
Садовник объясняет, что к чему. Признаюсь, я почти ничего не запомнила. Еще и в журнале надо отмечать. Не беда, сказал садовник, разберешься, все записано: что и когда делать.
Мало того, что работы — километр, так еще и этот мажор… провоцирует постоянно.
В покое он меня оставлять не собирался.
Ни в первый день, ни во второй… Ни даже в третий!
То подкалывает, то без рубашки передо мной ходит, то на турниках, как мартышка дрессированная, кувыркается!
От него проходу нет.
В жару лежит на шезлонге в саду и смотрит, поверх планшета, как я с лейкой суечусь и со шлангами мучаюсь.
Я была терпеливой.
Честно!
Работа мамы, спокойная жизнь — дороже.
Но последней каплей стало то, как Чарский специально на мягкий шланг наступил, подержал и потом отпустил резко, с ухмылкой наблюдая, как меня водой с головы до ног окатило из взбесившегося шланга!
Ну все. Держись! Я тебе отомщу…
Идея пришла сразу же.
* * *
В день Икс, назначенный для моей мести, я волнуюсь ужасно.
Рюкзак за спиной как будто прожигает кожу.
В голове стучит: заметит ли Чарский? Вдруг заподозрит неладное?
Но он, как обычно, приветствует меня с ухмылкой.
— Сегодня последний день отработки! — заявляю я.
— Посмотрим, если ты ничего не испортишь! — глаза закатывает.
Молча тружусь, сама поглядываю на него.
В ожидании, когда произойдет привычный ритуал: он принесет кувшин с холодным лимонадом, потом отлучится на минут десять. Звонить кому-то. Всегда в одно и то же время. Потом он возвращается еще более вредный и раздраженный.
У меня будет время выполнить свой план.
Уходи-уходи…
Сегодня он что-то задерживается. Не сразу уходит. Меня в пот швыряет, в озноб, как от лихорадки!
Наконец, он уходит. Я чуть не подпрыгиваю. Но выжидаю.
Ушел…
Вперед!
Добравшись до кувшина с лимонадом, я быстро засыпаю в него таблетку сильнодействующего снотворного, которую растолкла заранее.
Пришлось пойти на преступление… Взять из аптечки родителей.
Всыпала, перемешала.
Вернулась на место, принялась рыхлить грядки, активно махая тяпкой.
Чарский возвращается, осматривает результаты моего труда и начинает вредничать: тут ему не то, там ему не так! Словно нарочно меня задерживает.
Я огрызаюсь в ответ, привычно переругиваемся. Делаю вид, что недовольна.
Сама же только и жду, что он выпьет лимонад…
* * *
Прошло не меньше часа, пока он выпил лимонад и подействовало снотворное.
Уснул!
Я быстро стягиваю с рук перчатки рабочие, мою руки под шлангом с водой и подхожу к дрыхнущему красавчику. Так дрыхнет, что аж носом посвистывает.
На мгновение я заколебалась, правильно ли поступаю.
Но потом как вспомнила все его придирки, проказы и вину, так решила: сомневаться не стоит!
Испорченные грядки я отработала. Предъявить нечего.
Больше ноги моей в этом дворе не будет.
Чарский будет в бешенстве. Но он напросился, честное слово.
К тому же он городской. А у них там, в столице, всякое в моде, по-разному ходят…
Именно так я уговаривала себя, намазывая на волосы Станислава Чарского быстродействующую краску-пигмент яркого малинового цвета.
Нанесла, выждала в два раза больше положенного, смыла водой из садового шланга…
Чарский должен был продрыхнуть не менее шести часов.
Но, кажется, выпил он совсем немного, потому что заворочался во сне и медленно присел на шезлонге.
Как зомби.
Я попятилась, быстро снимая перчатки. Они порвались, пока я наносила краску, пигмент въелся в лунки ногтей…
Кажется, Чарский ничего не заметил.
— Всего хорошего. Я закончила. Мне пора! — проговорила быстро и пошла как ни в чем не бывало, стараясь не бежать.
Спокойно, чинно я вышла со двора Чарских и хотела сесть на велик, но взвыла и затопала ногами.
Дурочка! Твой велик Чарский всегда во двор заносит.
Теперь мой велик у него во дворе остался. Мой добрый, старый, любимый велик!
Что же я за дура такая?!
Так. Спокойно. Чарский еще не очухался, в себя не пришел.
Я позвонила в звонок, послышались шаги.
Чарский открыл, еще протирая глаза.
— Чего? — зевнул широко.
— Я велик во дворе оставила, — сказала я, пытаясь не смотреть на его шевелюру, которая пылала дерзким малиновым цветом.
Мамочки, как ярко получилось! С другого конца деревни будет видно!
Его волосы будто полыхают!
— Ща…
Парень сам вынес мой велик, поставил рядом со мной и вдруг замер.
Лицо красавца вытянулось. Он начал моргать часто-часто и тереть глаза.
— Аа… Ооо… — выдал он сипло.
Ой, что-то мне это не нравится!
Что же он мог увидеть…
И как?!
— ТВОЮ МАТЬ! Это что?! — взревел Чарский, словно лось, и запустил пальцы в шевелюру. — Мои волосы! Охренеть! Что с моими волосами?!
Как он мог догадаться?!
Мгновение спустя я поняла: он себя разглядел в зеркальце, которое установлено рядом с ручками велика.
— ТЫ! Ты это сделала! — рыкнул Чарский.
Он не мог поверить, трогал свои волосы, матерился грязно.
Я… Я не стала ждать и побежала.
Ой, надо ноги уносить!
Жалко, конечно, свой велик.
Но он-то железный, а моя попа — нет!
Она у меня еще после первого раза не совсем отошла.
Сейчас так и поджимается от воспоминаний и страха быть снова наказанной!
— Стой, паскуда! Стой… На этот раз ты поркой не отделаешься! Я тебя реально драть буду! — прокричал мне вслед мажор и… кажется, побежал за мной.
Глава 7
Таисия
Я бежала, как ветер, словно за мной черти гнались!
Но разозленный Чарский даже пострашнее черта будет. В какой-то момент он едва меня не догнал. Его пальцы коснулись моего рюкзака, скользнули по лямке.
