Будешь моей, новенькая! (СИ) - Сью Ники

Правда, облегчение оказывается временным.

Выхожу из автобуса, вставив наушники в уши, и прямиком направляюсь домой.

Двор встречает меня привычным, унылым пейзажем, который я знаю наизусть с тех пор, как научилась ходить. Старые пятиэтажки выкрашенные когда-то в бледно-жёлтый цвет, теперь облупились до серого, местами проступают пятна плесени и чёрные потёки от протекающих крыш. Асфальт во дворе потрескался так, будто по нему проехался трактор, а потом ещё и забыли заделать.

На детской площадке никого. Только ветер гоняет качели, отчего те издают противные звуки скрипа. Подхожу к первому подъезду, а там, на стенах — свежие граффити баллончиком: матерные надписи. А под козырьком моего подъезда стоит он — Осип.

Мамочки… Ему-то что надо тут?

Лицо у него обветренное, кожа грубая, под глазами постоянные тени, будто он не спит ночами. А может, реально не спит, одному богу известно, чем промышляет его компания. Волосы у Потапенко коротко стрижены почти под ноль, на висках видны старые шрамы — один длинный, от виска к уху, другой поменьше, над бровью.

Он тот самый, из компашки парней, которых выгнали из школы. Конкретно меня Осип не трогал никогда, они в целом, к девчонкам не лезут. Только пацанов прессуют, и то не всех. Но мне при виде него всегда как-то… боязно.

— Чего тебе? — я делаю шаг в сторону, но Потапенко мне перегораживает дорогу. Держит руки в карманах старых потертых спортивок, во рту перекатывает из угла в угол зубочистку.

— Старик твой бабок задолжал.

— Что?

— Он занял у меня пару дней назад, сказал, что сегодня отдаст. Вот пришел за должком.

И давай руку протягивать.

— И ты, зная, с кем имеешь дело, дал ему денег? — вскидываю я бровь, прожигая Осипа взглядом. А сама мысленно на отца ругаюсь, вот же дурак. Ну сколько это будет продолжаться? Он буквально до копейки пропивает и после еще побираться ходит.

— Не смог отказать хорошему человеку.

— Тогда какие ко мне вопросы? Иди к хорошему человеку, — кивнув головой, показываю на дверь подъезда. Нет, я, конечно, за отца переживаю. Он, может, и скатывается по наклонной, но он все же мой последний родной человек. И я не брошу его. Это я сейчас просто перед Осипом так себя веду.

— В общем, девчонок я не прессую, сама понимаешь. Но долги отдавать надо, Кира. Завтра два косаря буду ждать.

И не дожидаясь от меня ответа, Потапенко уходит, словно ему без разницы, буду я сейчас ругаться или, наоборот, умолять. Такой он человек — безразличный к чужому горю.

Разгневанная до предела, я забегаю в подъезд, а там и домой захожу. Скидываю обувь на пороге и прямиком иду в кухню. Взгляд сразу падает на бутылку недопитую, которой утром не было. Значит, похмелился уже. Ненавижу. Да кто вообще придумал этот проклятый алкоголь?! Почему его не запретят?! Он людям жизни ломает!

— Кира, ты? — доносится до меня голос отца.

А я и не жду, хватаю бутылку и выливаю содержимое в раковину. Так меня злит, и обида кусает до слез просто. Я месяц работаю в кофейне, чтобы получить несчастные шесть-семь тысяч рублей. А отец просто берет в долг ради какой-то проклятой бутылки, и теперь я, выходит, должна отдавать за него?

— Ты что творишь, окаянная? — врывается отец в кухню, да только поздно. Я все вылила. Моя бы воля, я бы все заводы подожгла по производству этой гадости.

— Ты… Какого черта занимаешь деньги у Осипа? Ты хоть знаешь, чем он промышляет? Знаешь, что с такими людьми дело иметь опасно? И главное! — сокрушаюсь я. — Главное, на что?! На фигню эту?

— Прекращай! Был жизненно важный случай, — от отца разит перегаром, и меня начинает тошнить.

— Важный случай? А я? Как насчет меня? Моих случаев? Моего будущего? Моего питания? Меня, пап?

Отец моргает, проводит рукой по небритому лицу, будто пытается стряхнуть с себя мои слова. Я каждый раз ему включаю одну и ту же пластинку, но ему что в лоб, что по лбу. А ведь раньше… отец был другим. Он работал инженером в крупной фирме. Ходил в выглаженной рубашке, постоянно улыбался и готовил мне с утра завтрак. Он был тем, на кого я могла положиться, теперь же… от того папы остался лишь образ в голове, за который я упорно держусь.

Раньше… Ощущение, словно это был сон, которого в реальности никогда и не было.

— Ты ничего не понимаешь, дочка! — рычит он, и голос у него уже не злой, а какой-то надломленный, пьяный, с этой вечной жалостью к себе. — Мне нужно было... снять стресс. Работа, долги, всё навалилось. А ты... ты всегда такая правильная, а? Вылила, блин! Это мои деньги, моя жизнь! Что ты вообще понимаешь в этом?

— Твои деньги? — шепчу я сначала, а потом крик вырывается сам, громко, отчаянно. — Твои? А мои — нет? Я с тринадцати лет полы мою четыре раза в месяц в нашем подъезде, чтобы ты не сдох с голоду, потом стала работать посудомойкой в кофейне, пока ты тут горе запивал!

Он молчит, но меня уже не остановить!

— Если бы мама это увидела, тебя вот такого, она бы… Она бы разорвала тебя на части. Она бы кричала на тебя так же, как я сейчас кричу! А ты... ты даже не пытаешься. Потому что бутылка — она всегда поймёт. Она не требует. Не плачет. Не смотрит на тебя так, будто ты её предал.

Я подхожу ближе, хотя от отца воняет так, что желудок сводит. Беру его за руку — грубую, в мозолях. Сжимаю сильно, до боли. И снова пытаюсь достучаться. Мои попытки такие ничтожные, и их надо бы бросить, но я не могу. Я просто не умею сдаваться.

— Посмотри на меня, папа. Посмотри. Я — твоя дочь. И мне нужен отец. Мне нужен хоть один живой человек рядом.

Он молчит секунду. Две. Глаза его красные, веки опухшие. Руки дрожат — не от холода, а от ломки, я же вижу. Он всегда так: когда я выливаю, он сначала орёт, потом... потом начинает ныть.

— Кира... — бормочет он, и голос становится тише, но от этого только хуже. — Ты моя дочь. И я тебя люблю, вот те крест! Но мне… мне кошмары снятся, у меня в груди дыра, и подыхаю, понимаешь?

— Нет, — качаю головой. — Не понимаю.

Затем резко отпускаю его руку и срываюсь с места, чтобы закрыться в своей комнате. Потому что если не уйду, меня накроет. Разревусь здесь, и только себе хуже сделаю.

Но прежде чем уйти окончательно, останавливаюсь в проеме, замираю на секунду и говорю, не оборачиваясь:

— Это я, а не ты потерял маму. Это я, будучи школьницей, пытаюсь выжить, как будто сирота. Это мне некому заплести волосы на первое сентября и услышать строгое “чтобы дома была в девять”. У нас с тобой горе, может, и разное, но кто тебе сказал, что твоя боль важнее моей?

Вытираю тыльной стороной ладони слезу с щеки и ухожу к себе. Отец снова разбередил все мои раны. Снова заставил себя почувствовать никому не нужным ребенком.

Глава 5

Глава 5

— Ты сегодня рано пришла, — крутится рядом Маринка, наша бариста. Людей в зале мало, заказы она все сдала, поэтому пришла поболтать. Вообще-то мы с ней не прямо подруги, но Марина жуть как любит посплетничать. А я… Мне тупо скучно мыть посуду в одиночестве, поэтому я рада любой компании. Тем более после сегодняшней ссоры с отцом, охота отвлечься хоть чем-то.

— Да, решила не готовить, а сразу уроки делать.

— О, ты же в новую школу перешла? Ну и как там? — любопытствует она. Сама Марина закончила одиннадцать классов и дальше учиться не пошла. Семья у нее тоже не из богатых: дома трое детей, всех тянет одна мать. Отец их бросил. Возможности оплачивать обучение нет. Поэтому Маринка выбрала работу, где, кстати, неплохо платят. Ей, по крайней мере.

— Ну… пойдет.

— Красавчики есть? Вообще в таких местах можно себе зачетного парня отхватить. А потом женить и все — живи в шоколаде. Тебе обязательно надо с кем-то замутить.

— Такие, как они, с такими, как мы, не мутят, — убираю тарелки, снимаю резиновые перчатки и берусь протирать столешницу.

— Ой, да что это? Что с нами не так? Ты вон смотри какая: волосы длиннющие, худая, и грудь хорошая. Мужики таких любят.