Вид тишины (ЛП) - Косуэй Л.Х.

Он заставлял меня чувствовать себя желанной.

— Я сделаю нам грелку, — сказала я, слегка отстраняясь. — А ты иди под одеяло.

Взгляд Шея потемнел, и я с трудом сдержала улыбку.

— Чтобы согреться, — добавила я. — К тому же твоё большое тело нагреет кровать быстрее, и мне не придётся страдать от холодных простыней.

Он тихо усмехнулся, поцеловал меня в щёку и отошёл. Я поставила чайник, чтобы наполнить грелку. Повернулась и густо покраснела: Шей уже раздевался. Пиджак, рубашка и галстук исчезли, открывая вид на его невероятно притягательную грудь, пока он возился с ремнём. Я сглотнула, не в силах отвести взгляд. Концентрироваться на грелке было почти невозможно. Когда я закончила, Шей уже лежал в моей кровати под одеялом.

Дыши.

Его взгляд был томным, и он похлопал по свободному месту рядом. Я быстро засунула грелку под одеяло, потом нерешительно сняла платье. Глаза Шея неотрывно следили за каждым моим движением, и я поёжилась под его пристальным взглядом.

Слишком холодно, чтобы ложиться в одном белье, я надела старую футболку и забралась под одеяло. Как я и надеялась, кровать уже прогрелась — в основном потому, что Шей притянул меня к себе и полностью обнял. Его тепло проникало в самую глубину, и я перестала чувствовать холод, который буквально несколько минут назад казался невыносимым.

Я была слишком взволнована, чтобы уснуть — особенно потому, что Шей скользил носом по линии моей шеи, поднимаясь к подбородку. Я дрожала, проводя рукой по его сильной руке, лежавшей у меня на животе.

Нуждаясь в отвлечении, я спросила: — Можно мне одну из твоих картин с птицами, чтобы повесить на стену?

Его ласки прекратились; пальцы коснулись моего подбородка, заставляя поднять взгляд. В наклоне его головы, в скошенном взгляде читался безмолвный вопрос. Зачем?

Я сглотнула.

— Ну… та стена, — кивнула я в сторону, — совсем пустая. Я давно хотела повесить там картины, но всё как-то не доходили руки.

В его глазах было что-то притягательное, и я сразу поняла — ответ его не удовлетворил. Хотя это была правда, но лишь часть её.

Прокашлявшись, я продолжила: — Когда я смотрю на твои работы, я чувствую… — я запнулась, подыскивая слова, чтобы описать то, что вызывает во мне его искусство. Он смотрел внимательно, ожидая, будто это действительно имело значение. — Я чувствую надежду, — наконец произнесла я. — В твоём искусстве есть что-то, что отпускает напряжение внутри меня.

Я машинально потерла место на груди, чуть ниже горла. Его рука накрыла мою, а в его взгляде промелькнуло столько всего — боль, тоска, радость, облегчение, что я не понимала, как мои слова могли вызвать в нём такую бурю чувств.

— Тебе не обязательно дарить мне картину. Это просто случайная мысль, — сказала я, когда он всё ещё не сводил с меня пристального взгляда. — Что? — прошептала я. — Я сказала что-то не то?

Он покачал головой, потянулся к телефону, лежавшему на прикроватной тумбочке. Я наблюдала за чёткими линиями его профиля, пока он печатал.

Голос произнёс: v— Я больше не делюсь своим искусством.

Я убрала тёмную прядь с его лица.

— Но ты поделился им со мной. И у твоего отца одна из твоих картин висит на кухне.

— Да, но это другое.

— В каком смысле — другое?

Его взгляд стал мягким, полным нежности, когда он скользнул по моим чертам.

— Мы близки. С семьёй я чувствую себя в безопасности. — Он на мгновение замолчал. — С тобой — тоже.

Сердце забилось чаще, волна эмоций подступила к горлу.

— Но делиться искусством с публикой — совсем другое. Люди будут судить его без любви, не зная человека за работой.

— Ты боишься критики? — тихо спросила я. Я могла понять, если да: выставить свои творения на суд посторонних — само по себе страшно.

— Нет, не совсем. — Он замер, подбирая слова. — Я боюсь снова захотеть этого, как раньше. Боюсь отдать себя творчеству целиком, а потом — чтобы почва ушла из-под ног. С тех пор как я встретил тебя, желание творить начало возвращаться, но вместе с ним вернулись и воспоминания о трудном времени. Когда я учился на последнем курсе в NCAD, мама узнала о раке. Родители были в отчаянии, и кто-то должен был взять всё на себя. Тогда я совсем перестал чувствовать в себе художника. То, что раньше было ежедневным занятием, рассыпалось в прах. Источник иссяк, и это уничтожило меня. Плюс страх и тревога за маму… Я не мог ни на чём сосредоточиться и бросил учёбу. Все силы направил на то, чтобы поддержать родителей, всё время думая, что потом всё вернётся: я восстановлюсь, доучусь, получу диплом. Когда мама поправится, всё станет как прежде. Но она не поправилась. И я так и не вернулся в колледж. Та амбиция — быть художником — умерла. И я смирился. Наверное, всё действительно вернулось в норму… но уже в другую.

Я смотрела на него, ощущая боль, исходящую от каждого слова, от всей его фигуры, пока он печатал о потере матери и утрате творческого огня. Мне стало горько от осознания, что я никогда не смогу познакомиться с ней. Если она вырастила такого сына, как Шей, значит, была невероятной женщиной.

— Но ведь ты вернулся к творчеству, пусть и для себя, — сказала я мягко.

— Это своего рода терапия, — напечатал он.

— Понимаю. А почему всегда птицы?

Шей задумался, его взгляд устремился куда-то вдаль. Потом он моргнул, возвращаясь в настоящий момент.

— Меня всегда восхищала их анатомия — кости, формы, все эти разные клювы, перья, размеры, цвета. Я хочу передать их внешность, но ещё больше — то, что они во мне вызывают. Эти существа, всегда где-то на границе нашего мира, парящие в небе, наблюдающие за нами. Нет никого похожего на них. И большая часть их сути — в голосе, в песне. Как я могу не быть очарован этими маленькими созданиями, которые так легко обладают тем, чего у меня никогда не будет?

Его вопрос вызвал боль в груди, глаза заслезились. Я знала, что немота осложняет ему жизнь, но он всегда казался таким смирившимся с этим. Он находил способы существовать в мире, не имея возможности говорить, но теперь я ясно видела, что всё-таки чувствует грусть из-за этого. Часть его, наверное, скорбит о том, каким он мог бы быть.

— Это не то, как я тебя вижу, — мягко сказала я. — Я не считаю, что у тебя нет голоса. Наоборот, ты для меня — больше. После знакомства с тобой разговоры кажутся поверхностными. Это как сравнивать чёрно-белое изображение с цветным. Ты взаимодействуешь с людьми на глубинном уровне. Я почувствовала это с первой секунды, как наши взгляды встретились. Ты втянул меня в свою орбиту, не произнеся ни слова. Я была очарована тобой. Каждое малейшее движение, каждый взгляд — всё что-то говорило. Я даже не смогу сосчитать, сколько сотен вещей ты рассказал мне только глазами.

Шей притянул меня ближе и прижал губы к моей челюсти, заставив дрожь пробежать по телу.

— Ты говорила, что любишь, какой я тебя вижу, как изображаю тебя, когда рисую, — напечатал он. — А я люблю, каким ты видишь меня. Всё, что ты сейчас сказала — мне ещё никто никогда такого не говорил.

— Это правда, — прошептала я, когда его ладонь скользнула по моему животу. — Но я всё же хочу получше выучить язык жестов. Мне было немного завидно, когда Нуала сегодня так легко с тобой общалась.

Я почувствовала, как его губы изогнулись в улыбке у моего подбородка. Я повернулась в его объятиях, осторожно прикусила мочку уха — и ощутила, как по нему пробежала дрожь. Телефон он уже отбросил в сторону — где-то среди простыней. Но ему и не нужно было отвечать, потому что взглядом он сказал всё:

Тебе незачем ревновать. Я твой. Только твой.

Шей передвинул нас, и я оказалась на спине. Его губы скользнули по моему животу — и он повторил всё это снова, только теперь своим телом.

Когда я проснулась, было утро. Я потянулась в постели, как ленивая кошка, и улыбнулась — прошлой ночью я кончила трижды. Рекорд. Но когда осознала, что кровать пуста, на мгновение нахлынула тревога. Где Шей? Ушёл ночью или рано утром?