Темное королевство (ЛП) - Джаггер Коул

Мы голые, вместе.

— Залезай.

Она краснеет, ее взгляд падает на мой полутвердый член.

— Адриан, я действительно...

— Я не собираюсь трахать тебя, Селеста, — тихо прорычал я.

По крайней мере, не сейчас.

Она забирается внутрь, и я устраиваюсь позади нее. Мы сидим так, она спиной к моей груди, мои пальцы гладят ее кожу, нежно намыливая ее мочалкой, пока вода не начинает остывать.

Когда мы заканчиваем, я заворачиваю ее в полотенце и переношу на кровать, и снова вижу беспокойство в ее глазах.

— Адриан...

— Селеста, на самом деле я не монстр. Я уже сказал тебе, я не собираюсь трахать тебя, и у меня нет намерения причинять тебе боль.

Ее губы искривились.

— Скажи это моей заднице.

Мы оба одновременно усмехаемся, прежде чем ее взгляд падает на сбитые простыни.

— Тогда для чего твоя кровать?

— Для сна.

Ее глаза встречаются с моими.

Я знаю, что это впервые. За последний месяц я трахал каждую дырочку Селесты на всех поверхностях моего дома, включая кровать.

Но мы никогда не спали всю ночь вместе. Ни в одной кровати, не говоря уже о моей.

И все же, прямо сейчас, мысль о том, что она может спать где-то еще, выводит меня из себя. Мысль о том, что она может спать в любой другой кровати, кроме моей, даже если она одна, вызывает у меня гнев в груди.

Селеста нахмурила брови.

— Что?

— Ты спишь здесь.

— С тобой?

— Умная девочка. Это моя кровать, так что да.

Она пожевала губу.

— Почему? Хочешь ласки?

Я закатываю глаза.

— Я действительно кажусь тебе человеком, который любит ласку?

Она ухмыляется.

— Ни в малейшей степени. Поэтому я и спрашиваю.

— Может, ты просто заберешься на кровать?

— Зачем, Адриан?

— Я не знаю. На случай, если я захочу снова трахнуть эту задницу посреди ночи, — пробормотал я.

Она усмехается, придвигаясь ко мне, обхватывая мое лицо и наклоняясь, чтобы нежно поцеловать меня в губы.

— Хорошо.

Я ворчу, когда мы скользим под одеялом. Я выключаю свет и натягиваю его на нас обоих.

Я не должен чувствовать себя таким счастливым — таким чертовски счастливым — когда ее теплое, голое тело прижимается ко мне. Или когда она тянется назад и берет одну из моих рук, притягивая ее к себе, как одеяло.

Или когда ее дыхание становится спокойным. Или когда она засыпает в моих объятиях.

Я не должен.

И все же, я тут.

И улыбаюсь, как ублюдок.

ГЛАВА 27

27

Селеста задыхается, когда моя рука вырывается, крепко хватая ее за лодыжку, и я дергаю ее обратно на кровать. Вздох переходит в хихиканье, и она падает в мои объятия, смеясь, прежде чем моя рука скользит вниз, чтобы крепко схватить ее за задницу. И довольно быстро это хихиканье превращается в хныканье.

— И куда, по-твоему, ты собралась?

Она закатывает глаза.

— Пописать, если ты не против.

— А если против?

— Тогда у тебя будет очень мокрая постель.

— Не думал, что ты настолько извращенка.

Селеста скорчила гримасу.

— Мерзость. Если тебе это нравится, пожалуйста, считай, что я не участвую.

— Да ладно тебе. Не лишай меня удовольствия, детка, — дразню я.

Селеста изображает рвотный позыв.

— Я не хочу знать о твоих пристрастиях к моче, Адриан. Это очень противно. Особенно...

Ее лицо темнеет, когда она отворачивается. Она извивается, пытаясь вырваться из моих рук, но я крепко держу ее.

Я знаю, что это такое.

Между нами было две стены. С ее стороны это была моя вера в то, что у нее были отношения с Амиром. Эта стена была разрушена. Но моя стена все еще стоит.

Та, где она думает или, по крайней мере, предполагает, как любой нормальный человек, что у меня были... отношения за последние четыре года после нее.

Конечно, я не прикасался к другой женщине после Селесты. И все же, она не знает об этом. Эта стена осталась. Я позволил ей остаться.

Полагаю, психолог мог бы поработать над этим. Может быть, это защитный механизм. Способ для меня отгородить часть себя от нее и сохранить один путь к отступлению на случай, если все снова пойдет к черту.

Кто, черт возьми, знает.

Тем временем, должен признать, что какая-то больная часть меня наслаждается, наблюдая за ревностью, поднимающейся в ее зеленых глазах.

— Отстань от меня. Мне нужно в туалет.

— Я уже сказал тебе, — рычу я. Мои руки притягивают ее бедра к себе. Ее пробирает дрожь, когда она чувствует, как мой твердый член скользит между ее бедер. — Ты никуда не уйдешь.

Прошло три дня после гала-концерта. И я не уверен, что мы покинули эту кровать или даже саму комнату.

— Адриан, в определенный момент я должна делать другие вещи, понимаешь?

— Например?

— Дела! У меня есть жизнь!

— Правда? У меня сложилось впечатление, что ты скрываешься от опасности, и что я — твой единственный источник защиты.

Она вырывается из моих рук, закатывая глаза.

— А если я хочу заниматься другими вещами?

— Что? Я пригласил тебя на гала-концерт.

— О боже, да, наш единственный захватывающий вечер.

Я вскидываю брови.

— Прости, Селеста, но то, что тебя трахают в задницу в ванной, когда по ту сторону двери толпа модных людей, недостаточно возбуждающе для тебя?

Она становится ярко-красной, и ее глаза лукаво блестят.

— В следующий раз, возможно, мне придется делать это с широко открытой дверью. Что скажешь?

— Тебе обязательно все время быть таким чертовски грубым?

— В основном, да.

Она пожевала губу, краска заиграла на ее щеках.

— А если я просто хочу... ну, не знаю... пробежаться, или пойти в парк, или на игровую площадку?

— Игровые площадки — это для детей.

Она застонала.

— Почему Адель и Далия могут выходить из дома?

Потому что Адель и Далия на самом деле не в опасности.

В глубине души, я думаю, Селеста тоже это понимает. В лучшем случае, они запасные варианты. Она — главная цель.

За последние несколько недель в этом деле копались несколько человек. Томас, например. Я отправил копии некоторых юридических документов с участием Амира и Селесты, которые ей удалось заполучить, когда она бежала.

Я поручил своим финансовым аналитикам, включая Оливера, глубоко изучить финансовые контракты, чтобы выяснить, есть ли там что-то, что может пролить свет на все это. Чтобы понять, кто конкретно хотел смерти Амира и Нэссера, а теперь преследует Селесту, желая, чтобы с ней случилось то же самое.

Где-то в цифрах, я знаю, мы найдем ответ. Потому что, естественно, все это сводится к деньгам. И это чертова уйма денег.

Конечно, то, что Адель и Далия не являются целями, имеет большее отношение к Селесте, чем она когда-либо признает. Это почти все, что связано с Селестой — по крайней мере, отсутствие мишени на спине маленькой Далии.

Для всего мира эта очаровательная трехлетняя малышка — ребенок Селесты. И все же, похоже, это не волнует тех, кто преследует Селесту. И я предполагаю, что это связано с отсутствием завещания.

У Селесты его нет.

Если бы она умерла, не было бы никакого юридического документа, гарантирующего, что любые деньги — например, деньги, поступающие к ней из поместья Эль-Сайеда — достанутся Далии.

Потому что Далия на самом деле не ее дочь.

Я бы никогда ей не сказал, но я проводил некоторые... эксперименты, конечно, под строгим надзором. Кейд и его люди всегда были наготове, чтобы быть уверенными, что с ними двумя ничего не случится. Но я должен был знать.

Например, Адель и Далия почти каждый день ходят в парк через дорогу. Или в магазины вниз по дороге. На фермерский рынок. На один из этих чертовых дурацких музыкальных классов для мамочек и дочек каждую среду.

Все эти экскурсии проходят без заминок. На самом деле, никто даже не следит за ними. Никто никогда не следит за ними.