Будешь моей, новенькая! (СИ) - Сью Ники

А еще мне страшно. Чисто по-человечески страшно. Какими бы мы не пытались казаться сильными, порой наступает момент, что страх становится сильнее нашей воли и мы ломаемся. Рассыпаемся в разные стороны, теряя важные части собственного пазла. Я, правда, не хочу сломаться, но ощущение, что если спрошу сейчас у Ромы правду, она меня добьет окончательно.

Поэтому я молчу и просто позволяю ему гладить себя по волосам, позволяю себе тонуть в этой неизвестности, хотя у самой сердце обливается кровью. Отец… ударил меня. Нет, не так. Он бил до крови. Бил до последней капли моего сознания. Мне кажется это дурным сном, но если я больнице, если чувствую боль, значит это не сон. Значит, это реальность, с которой одному богу известно, как теперь жить.

А мне жить после этого… уже и не хочется.

Я потеряла отца навсегда. Я, правда, не знаю, как ему посмотреть в глаза. Как ложиться ночью спать под одеяло, не боясь, что все повториться вновь. Как вообще переступить порог собственного дома.

По щеке скатывается слеза, которая тут же впитывается в Ромину толстовку. Я уношусь в прошлое, когда мама была рядом. Утром она улыбалась мне, и готовила омлет. Она провожала меня в школу и желала хорошего дня. А вечерами мы вместе читали книги, и мама вечно возмущалась, каких идеальных главных героев рисуют в сказках.

— А мне нравятся принцы, — говорила я, с мечтательным взглядом.

— Тогда у тебя обязательно будет свой собственный принц, — обещала она мне.

— У меня есть папа.

— Нет, твой принц будет другим, — мама обнимала меня за плечи, и шептала на ухо. — Тем, кто всегда в нужный момент будет рядом. Тем, кто будет радоваться с тобой и грустить. Таким, какой был у Золушки. Он будет искать только тебя. Ты веришь мне?

В ответ я смеялась, и искренне верила ей. Потому что тогда мамины слова казались чем-то именно таким. Да и не нужен был мне принц, я жила с любящими родителями, которые меня защищали. Для которых я была лучом света. Я знала, что рядом с ними всегда буду в безопасности. А теперь…

— Как ты? — голос Ромы прорывается в мое мрачное сознание, и пропускает в душу частичку тепла. Он отдаляется, обхватывает ладонями мое лицо и блуждает взглядом по моим глазам.

— Почти неплохо, — вру ему, и себе тоже. Когда мамы не стало, мне было тяжело принять ее потерю, и каждую боль я закрывала в ящик. Закрывала и выбрасывала замок. Прятала. Делала вид, что не замечаю ничего. Что могу идти дальше. Что осколки на дороге не впиваются в ноги, и не оставляют кровавые следы. Я привыкла врать, что все вполне неплохо. Привыкла носить эту маска девочки, у которой почти нет проблем, и она со всем справится. Только, смотря на Рому, мне почему-то кажется, что моя маска с ним не работает. И это… меня пугает. Ведь он с каждым шагом подбирается настолько близко, что еще немного, и я захочу взять его за руку. Захочу, чтобы он остался рядом.

— Слушай, я не… — он отводит взгляд, будто подбирает слова, чтобы не причинить мне лишнюю боль. — Я не самый крутой психолог, да я вообще в этом не шарю. Но Волкова, тебе не обязательно притворяться со мной. Я… умею хранить секреты.

— Правда? — улыбка у меня выходит потухшей, вымученной.

— Честное пионерское.

— Такой себе из тебя пионер, Ром.

— Ну… какое мне еще дать клятвенное обещание, что я сохраню твой любой секрет и твою любую слабость? — спрашивает он, делая этот безумно огромный шаг ко мне. Убирая напрочь пропасть, что упорно стоит между нами. И я… мне в этот момент настолько одиноко, и тоскливо, будто я осталась совсем одна в страшном мире, что совершаю шаг к нему навстречу. Самый глупый, пожалуй, и самый отчаянный.

— Как насчет обещания на мизинцах?

— Даже такое бывает?

— Ты против?

— Что мне делать? — губ Ромы касается улыбка, и если бы меня попросили дать ей название, я бы назвала ее уютом. Словно на плечи накинули плед и позволили отогреть разбитое сердце.

Вместо ответа я протягиваю мизинец, обхватываю им палец Ромы, и указательным скрепляю. Это, конечно, ничего особо не значит, но мне так проще. Если уж и открывать человеку душу, то хотя бы имея под ногами хоть какую-то почву, пусть и не совсем реальную.

— Обещаю, — шепчет Рома, и я изо всех сил стараюсь ему поверить.

— Мне… больно, — признаюсь я, испустив шумный, тяжелый вздох. — Как я здесь оказалась, Ром? Где… мой отец? Что с ним?

— Тебя реально волнует, что с ним? Ты должна о себе думать.

Рома отводит взгляд. Челюсть у него ходит ходуном. Я вижу, как он недовольно сглатывает. Как будто ему в целом неприятна тема моего отца.

— У меня больше нет родни, Ром. Какой бы он ни был, он мой отец и…

— Кира! — повышает он неожиданно голос. — Отец не бьет свою дочь. Я нашел тебя без сознания. А если бы я опоздал? А если бы он забил тебя до… черт, — обрывает сам себя и поднимается резко со стула. Отходит к окну, засовывает руки в карманы брюк и долго смотрит вдаль, собираясь с мыслями. Я не виню Рому, он прав «от» и «до», потому что любящий человек не поднимает руку. Любящий человек, не становится монстром, от которого начинаешь прятаться в углу или под кроватью. В ином случае, это не любовь. Это интоксикация. Но родителей не выбирают, и я не просила бога дать мне отца, который после смерти матери превратиться в ничтожество…

— Теперь ты знаешь, какая я грязная, что я на самом дне. Отличный повод уйти, Безруков, — губы мои дрожат, и мне приходится несколько раз сморгнуть, чтобы не разреветься.

Рома поворачивается всем корпусом, впиваясь в меня взглядом. Тяжелым,, от которого внутри все стягивает в тугой узел. В два шага возвращается обратно к койке. Не спеша. Но при этом довольно решительно. Садится на край стула, ближе, чем раньше и тянется к моей руке.

— Во-первых, уважаемая, что за синонимы? Грязная? — он даже фыркает и мне становится смешно, хотя ситуация совсем не располагает к веселью. — Ты красивая, слышишь? Как ангел.

— Ага, с синяком под глазом. У меня же он есть?

— Хочешь, я куплю тональник и замажу тебе все твои синяки? — предлагает он, не сводя с меня глаз, в которых тепла больше, чем у моего отца к собственному ребенку.

— Дело же не в косметике, дело в семье, в обществе…

— Да и плевать на семью, Кира. Главное, что когда я держу тебя за руку, мне вот тут, — он бьет кулаком себя по груди. — Классно.

— Тебе родители не разрешат, Ром. Ну, кто в здравом уме захочет, чтобы его ребенок общался с… мусором?

Слово «мусор» повисает между нами словно грозовая туча. Я сама его произнесла, и теперь оно жжет язык. Я почему-то все жду, что Рома встанет, уйдет и никогда больше не посмотрит в мою сторону. Но в реальности, он лишь сильнее сжимает мою руку.

— Кто вбил тебе в голову это дерьмо?

— Реальность.

Рома наклоняется ко мне, секунда, другая и вот его лицо так близко, что наше дыхание закручивается вихрем, переплетаясь друг с другом. Свободной рукой он осторожно, едва касаясь, очень нежно, дотрагивается до моей скулы. Затем его палец скользит по линии губ, опускаясь к подбородку, который он аккуратно перехватывает. Чтобы я не отвернулась, а в моменте смотрела только на него.

— Я расскажу тебе грустную сказку богатых семей, которые в твоем понимании вероятно не мусор, но помойки там больше, чем в любом гадюшнике, — начинает он и замолкает. — Мои предки допустим уже решили, что мне нужно женится. Они там прикинь, мне жену выбирают. По фоткам. А знаешь зачем? Чтобы бабла побольше сорвать. Иначе все — баста. И я… я раньше забивал на это, а теперь понимаю, что не хочу. Не буду я жить по их правилам. И если ты думаешь, что из-за моей симпатии к тебе у меня могут быть проблемы, ты очень заблуждаешься. Проблемы у меня из-за моего неожиданного бунтарства и семьи. Потому что только я имею право решать, с кем, в конце концов, мне ложиться в койку. Кого целовать и обещать умереть в один день.

— Ром… — зову его, ощутив сладость от того, как приятно складываются буквы в это имя.

— Ты — девушка, Кира. Очень красивая. Очень желанная. Мной желанная. Я не знаю, куда это нас заведет, но… я с тобой, потому что ты мне нравишься. А не, потому что я офигел какой у тебя отец или из жалости. Нет, Волкова. Это все ты. Понимаешь? Ты!