Коул бросает образец краски, затягивает меня к себе на колени и утыкается лицом мне в шею. Я чувствую, как он слегка дрожит — он не плачет, но близок к этому.
— Я люблю тебя так сильно, что мне страшно, — шепчет он мне в шею.
— Я знаю. — Я обнимаю его крепче. — Я тоже.
Мы остаемся в таком положении очень долго, просто дышим вместе в темноте нашей, возможно-когда-нибудь, детской. Так сильно любить кого-то — это нелегко. Это непросто. Но это по-настоящему.
— Мы могли бы покрасить ее в желтый, — говорю я в конце концов. — В солнечно-желтый.
Коул отстраняется, чтобы посмотреть на меня.
— Да?
— Да. Но не сейчас. Не раньше, чем мы будем готовы.
— Хорошо. — Он медленно кивает, и напряжение немного отпускает его плечи. — Мы можем вернуться в постель?
Биф потягивается, зевает, а затем втискивается между нами еще плотнее, словно пытается впитать всю ту грусть, что витает в воздухе. В этом он хорош.
— Идем.
Коул идет за мной по коридору, наши пальцы все еще переплетены. Когда мы снова забираемся под одеяло, он притягивает меня к себе, прижимаясь грудью к моей спине; его тяжелая рука защитным жестом ложится мне на талию.
— Спасибо, — бормочет он мне в волосы.
— За что?
— За то, что понимаешь. За то, что ты здесь. За то, что не пытаешься это исправить.
Я поворачиваюсь в его объятиях так, чтобы мы оказались лицом к лицу.
— Мы оба местами сломаны, — шепчу я. — Но мне кажется, что наши сломанные детали подходят друг другу.
Коул целует меня нежно и долго, и я чувствую вкус благодарности, печали и любви, смешанных воедино.
Глава сорок шестая
Семейная жизнь, но по-исландски Коул
ГОД СПУСТЯ
Небо снаружи все еще светлое, хотя уже почти полночь. Исландия в этом плане странная — она сбивает мои внутренние часы, но мне плевать, потому что моя жена голая лежит в горячем источнике и издает звуки, похожие на дельфинье фырканье, каждый раз, когда шевелит ногой в облаке пара.
Воздух слабо пахнет серой и диким мхом. Где-то неподалеку по камням журчит вода, а небо заливает все вокруг серебристо-голубым сиянием. Кажется, будто мы на краю света — только мы и время.
— Знаешь, это, наверное, какая-нибудь священная вода викингов или типа того, — говорю я, погружаясь глубже рядом с ней и раскинув руки по каменному краю. — Мы наверняка нарушаем законов десять сразу.
— Умоляю. Если бы у викингов был доступ к такому природному спа, они бы тоже сидели тут голышом. — Энди приподнимает брови, бросая мне вызов поспорить.
Лучше и быть не может. Всю эту неделю мы провели в саунах, неспешных походах и в частном домике, запрятанном в такой глуши, что я не уверен, не считаемся ли мы технически самовольными поселенцами. Мы выбрали Исландию, потому что она странная, дикая и прекрасная — почти как моя жена.
Я тянусь и брызгаю в нее водой.
— Как ты там, здоровяк? — спрашивает она, разглядывая меня.
— Я просто чертовски великолепен. — И это правда. Я еще никогда не был так счастлив.
Она откидывает голову на камень, пар клубится вокруг ее плеч.
— Это лучшее место для медового месяца. Десять из десяти. Жарко, тихо, изолированно. Минимум атмосферы для убийства.
— Да, — говорю я, водя пальцами по воде. — Не хватает только памятной таблички. Здесь покоится Ситуация, по достоинству оценившая Исландию, третье июля, 21:42.
Энди фыркает.
— Да ладно, ты все еще так его называешь?
— Это ты дала ему прозвище!
— И я жалею об этом каждый божий день.
Я наклоняюсь ближе, мой голос звучит низко и с притворной серьезностью.
— Именно поэтому я считаю, что будет справедливо, если я дам прозвище твоей…
Она моргает.
— Нет уж.
— Да брось. А как же равные возможности.
Энди вздергивает подбородок, обдумывая это.
— Ладно. Но у меня есть полное право вето.
— Очевидно.
Я потираю руки, как мультяшный злодей.
— Итак. Первое предложение — Тайная комната.
Она изображает рвотный позыв.
— Сразу нет.
— Почему? Загадочно. Магически. Очень… ограниченный доступ.
— Тебе так повезло, что ты горячий.
Я ухмыляюсь.
— Ладно, ладно. Как насчет Горы Удовольствий?
Энди щурится.
— Это настолько ужасно, что у меня, кажется, свело мышцу только от того, что я это услышала.
— Какая привередливая публика.
Энди подплывает ближе, обвивая ногами мою талию под водой так, словно планирует утопить меня, если я продолжу.
— Попробуй еще раз, пока я не отозвала твои привилегии давать прозвища навсегда.
Я сжимаю губы, изображая глубокую задумчивость.
— Хм… Инферно Энди?
Она смотрит на меня.
— Это лучшее, на что ты способен?
— Нет, но это пока лидирует.
Минуту я молчу, просто разглядывая ее. То, как свет падает на ее ключицы, на раскрасневшуюся кожу, на влажные лавандовые пряди, выбившиеся из косы… Она прекрасна. И почему-то моя.
Не думаю, что когда-нибудь устану от этого слова.
— Только не говори мне, что у тебя уже закончились идеи, — подначивает Энди.
— Как насчет… Обнимашки МакДенджерзон?
Она косится на меня.
— Абсолютно точно нет.
— Эндиленд. Население: очень везучий я.
Энди заливается смехом.
— Ты ненормальный.
Она целует меня, и я на мгновение отвлекаюсь.
Затем я отстраняюсь с самодовольной ухмылкой.
— Ладно, я придумал. Немезида Ситуации. Потому что она единственная, кто может его уничтожить.
Энди вздыхает и кладет голову мне на плечо.
— Ты самый глупый мужчина, которого я когда-либо любила.
— Я сочту это за подтверждение того, что ты меня действительно любишь.
— К сожалению, да. Очень сильно.
Мы сидим так какое-то время; вода горячая, а воздух прохладный, и вокруг нас клубится пар. Вдалеке раздается странный птичий крик, который, по утверждению Энди, принадлежит тупику, но, как по мне, это вполне может быть сломанная коза.
Пар лениво поднимается кольцами. Пальцы жены мягко вычерчивают узоры на моей груди, и на секунду я забываю о существовании остального мира. Есть только мы. И тепло. И странная птица.
Я слегка меняю позу, зарываясь носом в ее влажные волосы.
— Кстати, это лучшее, что я когда-либо делал.
— Дал прозвище моей вагине?
— Женился на тебе.
Она замолкает; ее пальцы продолжают лениво вычерчивать узоры на моей груди.
— Да. Я тоже.
Представлял ли я, что женюсь в двадцать шесть лет? Нет. Но я и представить себе не мог, что встречу кого-то вроде Энди. Она ворвалась в мою жизнь, и все наконец обрело смысл. Вообще-то, это неправда; она никуда не врывалась. На самом деле она пыталась сбежать от меня при каждом удобном случае. Хорошо, что я упрямый и в конце концов добился своего.
Я целую ее в висок.
— Ну и это тоже, я обязательно придумаю для нее идеальное прозвище.
— Клянусь тебе, Коул…
— Энди д'Арк?
Она макает меня в воду с головой.
Эпилог
ЭНДИЛЕНД
Энди
— Коул! — кричу я, удерживая на бедре самого непоседливого в мире малыша и стараясь не испачкать волосы банановым пюре. — Твоя очередь. Прошлую катастрофу с подгузником убирала я. Я официально объявляю подгузниковую забастовку.
Коул, стоящий у гриля на другом конце двора, поднимает голову. Он без футболки, в руках у него щипцы, бейсболка надета задом наперед, и он ухмыляется, как человек, который понятия не имеет, что его дочь только что украсила свой комбинезон чем-то подозрительно зеленым и тягучим.
— С радостью приму эстафету, — кричит он в ответ, и его голос лучится радостью и самодовольством. — Так и работает родительство, детка.
— Только не тогда, когда из нее течет вот это.
Кейт фыркает со своего шезлонга, потягивая чай со льдом так, словно смотрит стендап-комедию.
