— Я тебе не разрешаю...
— Спасибо, товарищ подполковник.
Дверь за собой я закрываю аккуратно. Хлопать — это эмоции. Эмоции я себе сейчас позволить не могу. Эмоции — это роскошь для тех, у кого объект... у кого любимая женщина не сидит за забором у вора в законе.
Клим ждёт меня в машине, на пассажирском. Морда серая, плечо перебинтованное, в зубах сигарета.
— Ну?
— Отстранён, — сажусь за руль. — Почти. Удостоверение пока при мне — нач не дожал. Что у тебя?
— У меня — подарок, — Паха выпускает дым в окно. — Помнишь, когда девчонку твою схватили, там третий был? Водила фургона, который тогда ушёл? Так вот не ушёл. Мои его вчера срисовали в области, у Льва на подхвате. Взяли тихо. Сидит у меня... в гостях. Очень разговорчивый гость. Особенно после того, как узнал, что двое его подельников уже дают показания и валят всё на него.
— Едем.
«Гость» сидит в подсобке старой автобазы — Климовская серая зона, о которой начальству знать не положено. Мужик лет сорока, битый жизнью, смотрит на меня и сразу всё понимает. Такие — понимают. Нюх на волков у них профессиональный.
— Я тебя помню, — говорит он. — Ты нас тогда на трассе положил.
— Радуйся, что положил, а не закопал, — сажусь напротив. — Один вопрос. Ответишь честно — уйдёшь отсюда своими ногами и в моих бумагах тебя не будет. Соврёшь — узнаешь, каким я бываю без бумаг. Зачем Льву сестра?
Мужик молчит секунды три. Потом пожимает плечами:
— А чё тут скрывать. Всё равно всем вам скоро без разницы будет — уходит он. С концами. Приказ был: найти, доставить живой, целой, не трогать — за косой взгляд обещал руки отрезать. Мы ещё ржали: чё за принцесса такая. А потом Гвоздь — он у Льва в ближних — по пьяни сболтнул... — он усмехается, криво и понимающе. — Бабки, начальник. Куча бабок лежит на счету, а счёт — на девке. И без девки их не взять. Никак. Ни доверенности, ни хера — только она сама, лично, с паспортом. Лев год туда складывал, как в кубышку, от ментов и от братвы прятал — на сестрёнку-то кто подумает. А теперь кубышку пора разбивать, а ключик от кубышки — вот он, ножками бегает. Целой и невредимой, — он хмыкает. — Заботливый брат, ага. Подпись ему её нужна, начальник. Подпись. Живая рука над живой бумагой.
Я сижу неподвижно.
Распечатки. Те самые, из папки, которые царапали мне мозг и которые я так и не успел разгадать. Накопительный счёт. Три года, только пополнение, снять нельзя... досрочное закрытие — только лично владельцем.
Владелицей.
Он не семью забирает. Он забирает сейф. Тёплый, доверчивый сейф с оленьими глазами, который сам обнимет его и сам поставит подпись, потому что верит ему, потому что он — брат, потому что он один её «никогда не предавал».
А что бывает с сейфом после того, как его открыли, — об этом лучше не думать. Об этом я подумаю, когда он будет сидеть в наручниках. Не раньше. Потому что если я подумаю об этом сейчас — я поеду туда прямо отсюда, один, и наделаю такого, что Алёну потом действительно некому будет защищать.
— Илюх, — тихо говорит Клим за спиной. — Дыши. У тебя лицо, как у моего ангела. Сердитое.
— Адрес, — говорю я водиле. — Где дом.
— Не знаю я адреса, начальник, честно. Меня туда с мешком на башке возили. Область, часа полтора от МКАДа, забор — во, — он показывает рукой выше головы. — Больше не скажу — не знаю.
Полтора часа от МКАДа. Область большая. Но у Клима — агентура, у банка — камеры, а у Льва — цейтнот: коридор через границу не держат вечно, ему надо закрывать счёт быстро, а закрыть его можно только в отделении, живьём, с её паспортом.
Значит, он её привезёт. Сам. В банк. На свет.
— Клим. Мне нужны все отделения этого банка, где можно провести досрочное закрытие вклада такого размера. Это не каждая шарага, там спецоперация с проверками. И камеры. Мониторинг с сегодняшнего дня.
— Уже думаю об этом, — Паха давит окурок. — Найдём, Илюх. Она ж не иголка.
Иголка, думаю я. Маленькая такая иголка, сорок восемь килограммов. Сидит сейчас где-то за высоким забором, пьёт чай из чужой чашки и думает, что она дома. Что её наконец-то нашла семья.
Держись, Аленёнок. Ты однажды сказала — я волк. Так вот запомни, что я тебе отвечу, когда найду: волк своего оленёнка не бросает. Даже если оленёнок сбежал. Даже если оленёнок его ненавидит.
Особенно — если ненавидит.
Алёна
Ночью мне не спится.
Кровать огромная и мягкая — я в ней тону, как в сугробе. Бельё шёлковое, скользкое, холодное. Подушка пахнет лавандой — правильно, дорого, по-гостиничному.
А я лежу и ловлю себя на том, чего жду.
Жду, что матрас рядом прогнётся под тяжестью. Что тяжёлая рука ляжет поперёк моего живота — по-хозяйски, как на своё законное место. Что в темноте раздастся ворчливое «спи, Аленёнок» и одеяло подоткнут со всех сторон, грубо, как ребёнку, как арестанту, как самому дорогому, что есть.
Я жду человека, который меня предал.
Молодец, Одинцова. Ты лежишь в доме родного брата, который тебя любит, который тебя одиннадцать лет издалека оберегал, который завтра увезёт тебя в новую прекрасную жизнь, — а скучаешь по бревенчатой декорации, по кривым блинам и по запаху дешёвого мускусного шампуня. По лжи скучаешь. Диагноз, Одинцова. Окончательный.
Я поворачиваюсь на бок. Шёлк холодит щёку.
За дверью — заперто снаружи — скрипит стул: охранник устраивается на ночь. В саду под окном хрустит гравий: смена караула. Где-то в глубине дома глухо звучит голос Миши — он опять говорит по телефону, он весь вечер говорит по телефону, тихо, рублено, и я не слышу слов...
Так не говорят с друзьями. Так отдают приказы.
Я накрываю голову подушкой.
Всё будет хорошо. Завтра Миша всё устроит. Завтра начнётся новая жизнь. Мне просто надо уснуть, и утром все эти занозы — перстень, счёт, запертая дверь, чужие глаза на родном лице — рассосутся сами. Утром я снова буду просто счастливой сестрой, которую нашёл брат.
Пальцы сами находят на шее цепочку. Тонкую, серебряную. Перебирают звенья — медленно, по одному, как чётки.
«Опасная ты женщина, Одинцова».
— Дура ты, Одинцова, — шепчу я в лавандовую подушку. — Вот кто ты.
И засыпаю, сжимая в кулаке цепочку, — в шёлковой чужой постели, за дверью, запертой снаружи, в трёх шагах от охраны.
И снится мне не мрамор и не люстра.
Снится дождь, поленница, забор. Гроза лупит по крыше, камин трещит, и большие горячие ладони держат мои — а в них, послушный, ручной, горит маленький жёлтый огонёк.
Огонь, у которого есть хозяин.
Глава 42
Глава 42
Глава 42
Алёна
— Собирайся, малявка. Через час выезжаем.
Миша заходит в мою комнату без стука — сразу после того, как охранник отпирает дверь снаружи. Свежий, гладко выбритый, в костюме, который сидит на нём так, будто он в нём родился. От него пахнет тем самым дорогим парфюмом — красивым, сложным, чужим.
— Куда? — я сижу на краю огромной кровати, в новой одежде, которую вчера привезла молчаливая Вера. Всё по размеру. Всё дорогое. Всё не моё.
— В банк, — говорит он легко. — Помнишь, я тебе про счёт рассказывал? Надо его закрыть, оформить всё как положено. Паспорт твой мои ребята вчера забрали с твоей квартиры, так что документы в порядке. Съездим, подпишешь пару бумажек — и всё, свободна. Дела на десять минут.
— А зачем закрывать? — спрашиваю я. — Разве нельзя просто...
— Мы уезжаем, Алён, — терпеливо, как ребёнку. — Навсегда. Деньги должны уехать с нами. Не оставлять же их этой стране, — усмехается. — Всё, десять минут на сборы. Внизу жду.
Дверь закрывается.
Я сижу и смотрю на свои руки.
Паспорт.
Мои ребята вчера забрали с твоей квартиры.
У них есть ключи от моей квартиры? Или им ключи не нужны? Я не давала... меня никто не спрашивал...
Прекрати, Одинцова. Он твой брат. Он всё делает быстро и жёстко, потому что времени нет, потому что за вами охотятся, потому что...
