Моя любимая ошибка (ЛП) - О’Роарк Элизабет

— Извини, — говорит Марен, собирая с пола собачьи какашки и направляясь на кухню. — Эко сегодня была плохой девочкой.

Я присаживаюсь на диван, пока она моет руки, не совсем готовая сказать то, что нужно.

— Чем ты занималась сегодня? — спрашиваю я, оттягивая время, когда она возвращается.

Она смущенно улыбается, как будто не уверена в ответе.

— Харви хочет купить домик на пляже, — говорит она, опускается на колени и начинает собирать игрушки для собак. — Я думала о том, как его оформить.

Я вскидываю бровь, оглядываясь по сторонам. Я не собираюсь обсуждать здесь развод. Я видела слишком много фильмов, в которых кто-то узнает то, чего не должен был знать, благодаря скрытой камере.

— Значит, все хорошо?

Ее улыбка исчезает.

— Не знаю. Я бы не сказала, что хорошо, но, думаю, могло быть и хуже.

Мне бы очень хотелось, чтобы она дала более радостный ответ, но я не уверена, что в конечном итоге это облегчит наш предстоящий разговор.

— Я солгала тебе, — выдавливаю я. — Когда я уехала, не была в Мексике с Мэллори. Я была на островах Теркс и Кайкос, с Миллером.

Марен аккуратно кладет собранные игрушки на стол рядом с собой. Ее глаза распахиваются, наполненные замешательством.

— Миллером? Миллером Уэстом?

У нас нет других знакомых парней по имени Миллер. Это просто отражение ее неверия. Это отражение того факта, что она не может представить, что из всех людей именно я могла ударить ее ножом в спину. Мой желудок сжимается так сильно, что становится больно.

Я киваю.

— Он знал, что я собираюсь порвать с Блейком, а потом папа рассказал ему о предложении, и он прилетел, чтобы… чтобы как бы спасти меня от этого. Он знал, что если окажусь там, когда все эти люди будут смотреть на меня, я просто сдамся и сделаю то, что от меня ждут.

Марен выпрямляется и втягивает щеки.

— Он прилетел, чтобы спасти тебя? Откуда?

Я вздыхаю. Оглядываясь назад, можно сказать, что это просто безумие, что я не обратила на это внимания. Мужчина не бросается на первый же самолет из Танзании ради того, кого он считает просто другом.

— Танзания. Он остался там на сафари.

Она хватается за край кофейного столика, ее глаза наполняются слезами, прежде чем она их закрывает.

— Ничего себе.

— Мы не были вместе, — говорю я ей. — Мы не были вместе там, и это не должно было измениться, когда он приехал сюда, но потом…

— Так и вышло, — категорично заявляет она, поднимаясь на ноги. — Ты и он. Полагаю, это значит, что вы вместе? Поэтому ты здесь?

Она зла и обижена, и я ее не виню. Я позволяла ей неделями сидеть напротив меня и говорить о Миллере, зная, как она ошибается. Зная, что я присвоила то, что она считала своим. Я солгала бездействием. А еще, я лгала ей в лицо.

— Господи, Кит, — тихо говорит она и выходит из комнаты.

Я сижу, не представляя, что мне делать дальше. Уйти и дать ей возможность смириться с этим? Следовать за ней, куда бы она ни пошла, и умолять ее простить меня? Ведь это было так дерьмово. Из-за меня она потеряла его десять лет назад, а теперь я не только пытаюсь претендовать на него, но и выставляю ее дурой.

Неужели я действительно собираюсь это сделать, если это навсегда разлучит нас с Марен? Я даже не знаю, чего хочет Миллер. Но, да, я собираюсь. Потому что я устала быть несчастной. Но будет очень больно, если в процессе я потеряю сестру.

По коридору раздаются мягкие шаги. Ее челюсть сжата, лицо бледное, и она обнимает Эко так, будто от этого зависит ее жизнь.

— Ты должна была мне сказать, — говорит Марен. — Это абсолютное дерьмо, что ты была с ним все это время и позволяла мне сидеть здесь как кретинке и говорить, что он моя половинка.

Я качаю головой.

— Я порвала с ним. Я порвала с ним в тот момент, когда ты сказала, что уходишь от Харви, и начала говорить, что тебя интересует Миллер. Но я здесь, потому что я несчастна без него. — Мой голос срывается. — Я люблю его, Марен. Я влюблена в него так сильно, что меня тошнит от этого. И я знаю, что ты, должно быть, чувствовала, когда вы расстались, потому, что именно это я сейчас и чувствую. Как будто все остальное больше не имеет значения.

Я сглатываю, пытаясь взять себя в руки, произнести эти слова оказалось сложнее, чем я ожидала. Потому что это правда, и она останется правдой навсегда. Я смогу прийти в себя, в основном, но без него мне всегда будет не хватать какой-то части меня.

— Он делает меня счастливой, — наконец продолжаю я, — так, как не делал никто после Роба. Но я не хочу потерять тебя в процессе.

Она прижимает кончики пальцев к закрытым векам, словно предсказывая будущее или снимая головную боль.

— Ты не можешь меня потерять, идиотка. Я твоя сестра.

У меня сжимается горло, и я закрываю лицо руками и начинаю плакать. До этого момента я даже не представляла, как боюсь рассказать ей, как боюсь, что это все разрушит. И мне следовало знать. Ведь Марен никогда не держала на меня зла. Она ставила меня выше себя снова и снова, и делает это даже сейчас.

Через секунду диван прогибается, и она садится рядом со мной.

— Кит, то, что чувствовала я, и то, что чувствуешь ты, — это яблоки и апельсины, — говорит она, крепко сжимая руки. — Я была влюблена в него, конечно, хотя бы отчасти, потому что он был первым парнем, с которым я встречалась и который хотел меня меньше, чем я его. Но я никогда не чувствовала, что все остальное не имеет значения. Множество вещей имело для меня значение, когда мы с Миллером расстались, и через пять дней я уже встречалась с другим. Миллер был как моя влюбленность в Генри Кавилла. Я могу представить Генри Кавилла идеальным мужем, потому что я не замужем за ним. И потому что я не знаю его по-настоящему. Тем летом Миллер постоянно был рядом, но я все равно так и не узнала, кто он такой. Я помню, как удивлялась, почему, черт возьми, он, кажется, выглядел счастливее, общаясь с моей младшей сестрой, чем со мной.

Это заставляет меня плакать еще сильнее. Отчасти потому, что я чувствую себя так, будто отняла у нее что-то, отчасти потому, что она такая замечательная, а я планирую испортить ей жизнь.

Она обнимает меня за плечи.

— Не могу поверить, что ты только что увела моего парня, а я тебя утешаю. Быть старшей — полный отстой.

Я смеюсь и плачу одновременно. Она улыбается, но по ее лицу тоже текут слезы. Этот переходный период будет для нее нелегким, и мне бы не хотелось усугублять ее боль, потому что я знаю, что она несчастлива с Харви, и я не думаю, что она собирается остаться с ним, но мне действительно нужно принять это решение самой.

— Мне так жаль, Марен. Мне очень, очень жаль.

— Котеночек, — воркует она. — У тебя была очень дерьмовая пара лет. Если ты нашла кого-то, кто делает тебя счастливой, я не стану просить тебя отказаться от него. Хотя будет очень странно, если это продлится долго. Я имею в виду, подумай об этом. На ужине в День благодарения мама будет единственной женщиной в семье, которая не спала с ним.

Я икаю от смеха.

— Она прошла через этот дикий период после мужа номер четыре. Я бы не стала этого исключать.

Она наконец отпускает меня и сворачивается калачиком на другом конце дивана.

— Что Миллер думает по этому поводу? Полагаю, ты бы не стала рассказывать мне об этом, если бы он не чувствовал того же самого.

— Я не говорила с ним об этом с тех пор, как все закончилось, — шепчу я, чувствуя, как учащается мой пульс. — Прошло две недели, и я надеюсь, что его чувства не изменились, но сначала я хотела поговорить с тобой. И развеять пепел.

Ее глаза расширяются, и она садится прямо.

— Ты это сделала? Развеяла пепел?

Я киваю.

— Пришло время.

— Вау, — шепчет она. — Я думала, ты никогда не сделаешь этого. Что заставило тебя принять решение?

— Я люблю Миллера. Я готова двигаться дальше.

Она наклоняется и целует меня в макушку.

— Значит, все серьезно. И как бы мне ни хотелось заставить тебя остаться и помочь мне с уборкой, мне, наверное, нужно хорошенько поплакать, а тебе, похоже, нужно поговорить с Миллером.