В плохих парней не влюбляются (СИ) - Коэн Даша

Кофе. Корица. Ненависть!

Я пыталась вырваться. Отвернуться. Ударить его.

Честно! Пыталась! И возможно, что-то бы да получилось, если бы меня не трамбовали пахом в дверь, полностью обездвижив. Если бы он не трогал меня везде. Если бы не стонал мне в рот, явно наслаждаясь этим оскорбительным процессом.

И слезы унижения и злости почти хлынули из моих глаз.

Почти…

А потом этот демон все-таки оторвался от меня. Облизнулся с улыбкой победителя. А затем снова наклонился ближе и буквально прорычал мне в лицо:

— Вот тебе еще одна правда, детка — первым здесь буду только я. Уяснила? Есть контакт? Нет? Ну, плохо, потому что, чем быстрее до тебя это дойдет, тем лучше. И нет — права выбора у тебя тоже нет, Мара. Или я. Или никто. Я все сказал.

Выдал всю эту возмутительную ересь, а затем резко от меня отлепился и устремился прочь. Прыгнул в свою тачку и с пробуксовкой, газуя, вылетел с моего двора. А я осталась стоять, тереть рукавом губы, которые он испачкал, и думать лишь об одном.

Обломится!

Глава 26 — А по мне — так одной лучше! Хочу халву ем, хочу пряники!!!

Марьяна

Я знала, что это было затишье перед бурей.

Сердце где-то за ребрами валялось в ауте. Мозги ушли на перезагрузку. Легкие тяжело и надсадно качали кислород. А я сама планомерно отсчитывала ступени, поднимаясь на свой этаж, проигнорировав лифт.

Мне было нужно это бесцельное перебирание ногами…

Чтобы перетерпеть!

Горящие губы. Афтершоки того, как Царенов трамбовал меня в холодный металл двери своим горячим телом. Его запах, что заставил мои рецепторы слететь с катушек. Его вкус, что я ненавидела…

Уже будучи в квартире, разделась. Разулась. С психом! Прошлепала босыми ногами на кухню и рухнула на табурет, мысленно перематывая в голове все события этого безумного дня. Выпила чашку пустого чая. Заторможенно прикоснулась к своим саднящим губам, да так и зависла во времени и пространстве.

Вздрогнула только тогда, когда домой вернулась мама.

У нее сегодня был частный урок, пропустить который она не могла, а потому сразу после моей победы на татами, родительница горячо меня поздравила и убежала заниматься со своим учеником. Мама преподавала французский язык, имея собственную небольшую частную школу в этой сфере. Не то, чтобы это был прямо какой-то фееричный бизнес, но наша семья благодаря этому делу уже много лет оставалась на плаву.

— Мару, детка, я вернулась! — пропела родительница из коридора.

— Я на кухне, — крикнула я, щелкая чайником.

А затем полностью сосредоточилась на болтовне матери, которая, на мое счастье, не заметила, что у меня что-то случилось. Она была настолько легкой и поверхностной, что никогда не видела дальше собственного носа.

— Ты чего такая квелая у меня, м-м?

— Просто устала после соревнований, — пожала я плечами.

— Оно и понятно, — улыбнулась мама, принимая мои слова за непреложную истину. Верить им было удобно. Но я на нее за эту бытовую слепоту не обижалась. Наоборот! Ну, потому что, чем она могла мне помочь, если уж так посмотреть?

С оханьем, аханьем и горестным заламыванием рук я бы и сама прекрасно справилась.

Но она меня отвлекала. Рассказывала что-то о своей работе. О планах на следующую неделю. О том, что нам надо наконец-таки завести кота. А лучше двух. А потом, когда темы для трескотни моя мама исчерпала, то предложила мне завалиться вместе с ней на диван, где бы мы могли посмотреть какой-нибудь глупый сериал.

Я возражать не стала.

Казалось, что только это мне и было сейчас нужно — укутаться в плед, свернувшись в позу эмбриона, и уйти в режим ожидания, пока тело не перестанет мелко трясти от деструктивных, непонятных мне чувств. Пока в душе не осядет ил острого разочарования. Пока нервы не перестанут звенеть, оглушая меня.

Пока я снова не стану прежней Марьяной Крапивиной, той, которой было все равно, что о ней подумают окружающие. В особенности, всякие бессовестные и бесстыжие мажоры, которых я совершенно точно не переваривала на дух.

И был сериал. Какой-то…

Кажется, я даже с мамой обсуждали его сюжетные повороты. Улыбалась на смешных моментах. Злилась на несправедливых. Вроде бы. Но это не точно…

А потом, когда стрелки часов перевалили за девять вечера, она уснула. Я поняла это по тому, как посреди очередной серии ее тело дернулось, а она сама судорожно что-то пробормотала во сне. Я же с облегчением выдохнула, радуясь, что мне не нужно будет больше корчить из себя заинтересованного зрителя.

Мне было все равно.

Я выключила телевизор. А затем, казалось бы, бесконечную вечность пялилась в темный экран, ощущая, как за ребрами у меня невыносимо что-то воет. Свербит. Ноет! Я даже встала с дивана, пошаркала до кухни и отыскала в домашней аптечке обезболивающее. Выпила его поспешно, а затем опять прилегла рядом со спящей родительницей, ожидая, когда же подействует спасительная пилюля.

Но время шло.

А мне будто бы становилось хуже.

"Первым здесь буду только я".

От этого яркого, хлесткого воспоминания меня тут же бросило в жар. Затем также резко в холод. Зазнобило. А через секунду тело вновь окатило крутым кипятком.

Да что же это такое, а?

И не знаю, куда бы меня это странное состояние привело, если бы мой телефон внезапно не завозился, объявляя, что мне звонит какой-то незнакомый номер. С тремя шестерками на конце.

Разумеется, я скинула вызов.

Раз. Другой. Третий. На четвертом я была уже практически убеждена, что это мажористое недоразумение что-то забыло мне высказать и теперь решило домогаться до меня таким убогим образом, дабы окончательно выпить мне всю кровь и изговнякать вечер.

Вообще, у Царенова к этому делу наблюдался неоспоримый талант.

Но ведь и я была не пальцем деланная, а потому зарычала, наполняясь под завязку чистой яростью. Слетела с дивана пулей и бросилась в свою комнату, чтобы очередной гавкатней с полугрузинской ошибкой природы не разбудить мать.

А там уж приняла вызов и рявкнула в трубку:

— Алло?

И тут же скисла, когда услышала тихий, надломленный и явно заплаканный девичий голос:

— Марьяна?

— Да.

— Это Лола. Лола Толмачева. Прости, что звоню так поздно, но мне нужно…

— Что?

— Мне нужно с тобой поговорить. Ты не против?

— Нет. Говори, — ответила я и скосила глаза на часы. Почти десять вечера.

— Не так.

— Что? — недоуменно переспросила я.

— Лично.

— Но…

— Пожалуйста, Марьяна. Это важно! Очень важно! Клянусь, я бы не стала тебе звонить, если бы этот разговор можно было отложить. Я не отниму у тебя много времени, обещаю. Мне нужно-то всего пять минут. Пожалуйста…, — ее голос то и дело срывался в истеричные нотки.

Я нахмурилась и потерла лоб ладонью.

— Лола, послушай…

— Говори адрес, и я приеду, — всхлипнула она, и я поняла, что если не уступлю, то мне окончательно вынесут сегодня мозг.

Боже!

— Ладно. Записывай…

— Хорошо, — вновь спокойно выдохнула Толмачева.

Я продиктовала свои координаты и отключилась. А спустя всего лишь двадцать минут получила сообщение с того же номера с тремя шестерками на конце:

"Я внизу. Стою у твоего подъезда. Спустишься?"

— Блин, реально приехала… — тихо выдохнула я.

Лола Толмачева. У меня под окнами. В одиннадцатом часу вечера. После всего этого цирка.

Что ж!

Этот день явно решил добить меня окончательно…

Марьяна

Я не стала заморачиваться с переодеванием. Лишь накинула на домашний спортивный костюм куртку. Сунула ноги в кеды и торопливо спустилась вниз, дабы раз и навсегда поставить точку в этом марлезонском балете. Честно сказать, беседовать с Лолой мне совсем не хотелось, и я прекрасно понимала, что этот разговор мне не сулил ничего хорошего от слова "совсем".

Почему?

Да потому что тут без дополнительных сносок было очевидно, что Толмачева ко мне сунулась из-за Царенова. Из-за кого же еще? Уж точно не чтобы попросить меня дать ей списать алгебру. Ну, камон!