Пешка дьявола (ЛП) - Делани Трейси

Ирония ситуации, когда я держала в руках документы о разводе, которые стали для меня последним желанием, не ускользнула от меня.

Я благодарю её и ухожу. До встречи с Вики остаётся тридцать минут, а кофе мне не хочется. Я брожу по главной улице, заглядывая в витрины нескольких магазинов. Здесь есть несколько уникальных антикварных лавок, которые я бы с удовольствием осмотрела, но если я зайду в любую из них сейчас, то потеряю счёт времени и пропущу встречу с Вики.

— Имоджен!

Звук мужского голоса, выкрикивающего моё имя, заставляет меня замереть. Но стоит мне обернуться, и меня охватывает волна счастья.

— Уилл! — я оглядываюсь по сторонам и перехожу улицу. — Рада тебя видеть. Как дела? Мне очень жаль, что так получилось. Александр не должен был тебя увольнять, и, поверь, я ясно дала понять, что его поступок был недопустим, но было уже поздно. Ты ушёл, а я не знала, как с тобой связаться.

Он лучезарно улыбается мне. — Всё отлично. У меня новая работа на верфи неподалёку, и там я гораздо счастливее, чем в Оукли. — Он заговорщически наклоняется ко мне. — Мне никогда особо не нравился мой начальник.

Я с облегчением усмехаюсь. — Это замечательно.

— Хочешь кофе? — спрашивает он, указывая на улицу, отходящую от главной дороги. — Чуть дальше есть отличное местечко, и там гораздо дешевле, чем в сетевых кафе на главной улице.

— Извини, я не могу. Мне скоро нужно встретиться с другом.

Его лицо вытянулось. — О, как жаль. — Он опустил голову в землю, его плечи разочарованно поникли.

Я смотрю на часы. До того, как Вики должна забрать меня, осталось двадцать минут. Мне невыносимо видеть его печаль и знать, что я тому виной, особенно после всего, что сделал Александр.

— Может быть, быстрый.

— Отлично. Дай-ка я возьму кошелёк из машины. Она припаркована вон там, — он указывает на потрёпанный четырёхдверный седан. — Не очень много, но мне хватает.

— Я могу заплатить.

Он выглядит обиженным на моё предложение, качая головой. — Нет. Позволь мне. Пожалуйста.

Мы идём к его машине. Уилл открывает заднюю дверь, тянется за курткой. Он выпрямляется, но когда оборачивается, его жизнерадостная улыбка исчезает. Вместо этого его глаза прищурены, губы сжаты.

— Мне жаль, но твоему мужу это придется не по вкусу.

Игла вонзается мне в бедро, и я кричу. Он зажимает мне рот рукой, разворачивает меня и вонзает колено мне в спину. Сгибаясь вперёд, я упираюсь лицом в заднее сиденье. Руки словно желе, я пытаюсь выпрямиться, но тщетно.

— Что ты сделал? — я произношу невнятно, и моё зрение затуманивается. — Что…?

Он набрасывает на меня одеяло, и дверь захлопывается. Я изо всех сил пытаюсь держать глаза открытыми, тело тяжелое и ватное. Машина трогается, и моя последняя мысль — о муже.

Александр, прости меня.

Глава 35

АЛЕКСАНДР

Боксёрская груша дребезжит на цепи, как только я снова бью по ней. Мои костяшки пальцев разбиты и кровоточат, но я продолжаю бить грушу снова и снова. Боль невыносима, но физическая боль лучше внутренних мук каждый раз, когда я думаю о выражении лица Имоджен, когда я вручил ей документы о разводе. Хотелось бы мне иметь цель — живого, дышащего человека из плоти и крови, которого я мог бы бить до тех пор, пока его лицо не рассыплется, но у меня пока нет следующей цели.

Позади меня раздаются шаги, но я их игнорирую и пытаюсь пнуть мешок. Когда он откатывается назад, я обрушиваю на него град ударов.

— Кто тебя разозлил?

Схватив полотенце, я вытираю пот с груди, пока Николас подходит ко мне. Мне неинтересно болтать с братом, и я не в настроении отвечать на кучу вопросов.

— Оставь меня. — Я направляюсь к двери, но, когда я прохожу мимо него, он резко протягивает руку и хватает меня за бицепс.

— Ксан, что случилось?

Я качаю головой: — Оставь.

— Это Имоджен? — Он внимательно изучает моё лицо. — У тебя обе брови на месте, так что это уже что-то.

Я знаю, он пытается разрядить обстановку, но мне неинтересны легкомысленные отношения. Я поднимаю плечо, и он отпускает меня.

Я уже почти вышел оттуда, когда он крикнул: — Ты знаешь, где я!

Я останавливаюсь, а затем выхожу, захлопнув за собой дверь. Приняв душ, я наклеиваю пластырь на самые сильные порезы и направляюсь в кабинет. Сердце бьётся об пол, когда я вижу конверт на краю стола с пометкой — личное и моим именем на нём.

Она их подписала.

Это глупо и нелогично, но где-то в глубине души я надеялся, что она этого не сделает. Что она будет бороться за нас ещё упорнее. В конечном счёте, это ничего бы не изменило, но садист во мне хотел, чтобы она хотя бы попыталась.

Я поднимаю конверт и переворачиваю его вверх дном. Конфетти рассыпается, разлетаясь по столу. Мне требуется секунда, чтобы понять, что это за бумажки. Она порвала бумаги. Она порвала эти чертовы бумаги. Среди всего этого беспорядка есть записка. Я поднимаю её и просматриваю.

Александр, вот документы о разводе. Пару недель назад я бы с радостью их подписала, но всё изменилось. Я люблю тебя, тупица, и знаю, что ты тоже меня любишь. Мне нужно кое-что сделать, но когда я закончу, мы всё решим. Нет ничего невозможного, если двое любят друг друга. Хватит ходить вокруг да около и позволять себе обходить стороной всё сложное. Вернусь максимум к пяти.

Имоджен

Облегчение, охватившее меня, было мощным, как цунами. Я хватаюсь за край стола и расплываюсь в улыбке.

Вот моя девочка. Моя маленькая пешка. Моя чертова королева.

Может быть, всё-таки есть выход из этой ситуации. Может быть, если я скажу ей, почему не хочу детей, она выберет меня, а не материнство.

И я достаточно эгоистичен, чтобы позволить ей это.

Чувства, изливающиеся на страницах моего дневника, шокируют даже меня, и я всё же написал их, хотя, уверен, был в каком-то трансе. Я размышлял, как правильно объяснить Имоджен свое нежелание иметь детей, и решил, что если перечитаю написанное после убийства Аннабель, это поможет мне упорядочить мысли.

Когда я думаю о детях, больше всего меня пугает непредсказуемость. В моей жизни мало что можно контролировать, но с детьми всё иначе. Хотя я могу соблюдать правила и принимать необходимые меры безопасности, жизни без риска не бывает. Не для Де Виль и не для Фрэнка Джонса, работающего на автомобильном заводе. Жизнь полна риска, но, избегая детей, я защищаю себя от сокрушительной боли их потери.

Я знаю, что такое потеря. Это когда сердце вырывают из груди, оставляя пустую оболочку, а краски жизни выцветают до чёрного, белого и серого. Это просыпаться каждое утро с пустотой, которую ничто не заполнит. Это безысходное отчаяние, которое преследует тебя, куда бы ты ни пошёл.

Дверь моего кабинета распахивается, и Николас врывается внутрь. Я собираюсь выгнать его и сказать, что я всё ещё не готов. Мне не хочется говорить по душам, но пораженное выражение его лица останавливает меня.

— В чем дело?

— Это Имоджен. Она пропала.

У меня пересыхает во рту, а сердце замирает. — Что значит, пропала? Ты проверял конюшни?

Он качает головой. — Виктория тайком вывезла её с территории.

— Что? — Я предположил, что записка Имоджен о том, что у неё есть дела, имела в виду, что ей нужно побыть одной после того, как я ошеломил её своими требованиями развода. Я ни на секунду не допускал мысли, что она покинет пределы Оукли.

— Она сказала, что её попросила об этом Имоджен. Что у неё было какое-то дело в Лондоне, и она не хотела, чтобы с ней были телохранители. Когда Виктория пришла на условленное место встречи, Имоджен там не было. Она подождала тридцать минут, затем запаниковала и позвонила Элизабет, которая затем позвонила мне.

Я уже на ногах, расхаживаю. Какого чёрта она делала в Лондоне? — А как давно они должны были встретиться?