Теория неопределенных вещей (ЛП) - Дэвид Мэдиссон

На этот раз он не останавливается на расстоянии вытянутой руки. Он делает шаг, пока носки его кроссовок не прижимаются к моим голым пальцам, пока моя вздымающаяся грудь не сталкивается с его — так, что невозможно сделать вдох, не вдыхая его самого.

Большим и указательным пальцами он медленно, намеренно приподнимает мой подбородок, словно давая себе время остановиться, но решая идти до конца.

— Я не стану портить тебе будущее, Корали, — говорит он тихо, непреклонно. — Я не буду причиной, по которой перед твоим носом закроются двери.

Я не отвечаю. Я даже не до конца понимаю, что он имеет в виду, — только не сейчас, когда вокруг бушует шторм, а запах дождя, соли и его самого смешался в какой-то дурманящий коктейль. Исходящий от его тела жар неумолим, он выкачивает воздух из моих легких, притягивая меня ближе, хотя сам Холден не двигается ни на миллиметр.

— Ты понимаешь? — настаивает он. — Я не могу позволить себе так поступить с тобой. Не могу...

— Только сегодня, — шепчу я, понимая, что если скажу хоть каплю громче, то просто сломаюсь. — Просто... сегодня.

Это слово повисает между нами, хрупкое и опасное.

Он кивает один раз. Всего один.

Ладонь у подбородка смещается, костяшки пальцев очерчивают мою щеку и перемещаются на затылок, пальцы ложатся крепко, по-хозяйски. Другая рука находит мое бедро и притягивает меня к себе, пока мы не оказываемся прижаты друг к другу всем телом, пока я не чувствую его жесткую линию сквозь промокшую ткань. Навзрыд вырывается вздох, который я не успеваю сдержать.

Его пальцы вплетаются в мои мокрые волосы и тянут — не больно, но достаточно, чтобы запрокинуть мою голову, этого хватает, чтобы пульс взлетел до предела. Он наклоняется и замирает так близко, что наши губы почти соприкасаются, достаточно близко, чтобы тепло его слов овевало мой рот.

— Сплошные неприятности от тебя, — бормочет он. — Сама ведь знаешь?

Я улыбаюсь, едва заметно, и киваю.

Этого хватает.

Его губы обрушиваются на мои, горячие и уверенные, словно он сдерживался месяцами и наконец проиграл эту войну. Поцелуй начинается контролируемо, размеренно, но звук, который я издаю, лишает его остатков выдержки. Он хрипло, низко стонет, и его язык настойчиво раздвигает мои губы.

Я открываюсь ему.

Он целует меня так, словно изголодался. Словно вся его сдержанность разлетелась в щепки. Его язык проникает внутрь, уверенно, сокрушительно, и я отвечаю ему с такой же яростью, чувствуя вкус мяты, дождя и чего-то, что принадлежит только Холдену. Каждое резкое слово, которое он когда-либо мне бросал, каждое выверенное предложение, каждый взгляд, который он сдерживал, — все это сейчас здесь.

Его хватка становится крепче. Мои ладони скользят под его футболку, ощущая тепло, мускулы и бешеное биение его сердца. Он прерывает поцелуй ровно на столько, чтобы выругаться, его дыхание сбито.

— Черт, Корали.

И в следующую секунду я уже лечу вверх.

Он поднимает меня на скользкий валун, словно я ничего не вешу, шагает вплотную и разводит мои колени своим бедром, устраиваясь между ними. Его ладони впиваются в мои бедра, фиксируя на месте, а я обвиваю руками его шею, впиваясь пальцами в мокрую ткань и кожу.

Он снова глубже, сильнее целует меня, пока над головой гремит гром, а молнии раскалывают небо, и шторм ревет, словно подгоняя нас.

Каждая пролетающая секунда освобождает что-то в нас обоих — нить за нитью, вдох за вдохом. Его руки блуждают по моим бокам, то медленно, то лихорадочно, сжимая бедра так, будто он едва справляется с собой, притягивая меня еще ближе, хотя между нами и так не осталось ни единого миллиметра.

Его поцелуи разрушительны. Точные, опытные и в то же время совершенно безумные, словно какая-то глубоко запрятанная часть его вырвалась наружу.

И я ничуть не лучше. Мои руки в его волосах, я тяну их, обнимаю его лицо, веду пальцами по линиям его шеи, спины, груди. Он сказал, что я его слабость, но мне начинает казаться, что это взаимно. Потому что прямо сейчас, когда его вкус все еще на моих губах, а его тело полностью прижато к моему, больше ничего не существует. Ничто и никогда не сравнится с этим электрическим током, прошивающим мою кожу под руками Холдена.

Он слегка отстраняется, ровно настолько, чтобы вздохнуть, и я неосознанно тянусь за его губами — тело протестует даже против самой крошечной дистанции. Он тихо, хрипло смеется и касается своими губами моих, а затем слегка прикусывает мою нижнюю губу, припухшую и ноющую.

— Катастрофа ходячая, — бормочет он, его дыхание горячее и пронизано чем-то опасным, — ты меня в гроб загонишь.

— Я слишком молода, чтобы садиться в тюрьму, — шепчу я, у меня все еще кружится голова от происходящего.

Он качает головой, но на его губах появляется настоящая улыбка. А затем он снова целует меня. На этот раз медленнее, словно просто не может остановиться. Его губы скользят по моей щеке, по челюсти, к мягкой ложбинке на шее, и звук, который вырывается у меня, можно назвать просто постыдным.

Но мне плевать.

Я впиваюсь пальцами в его плечи, притягивая его ближе, крепче. Словно если я буду держать его изо всех сил, он больше никогда не сможет отпустить меня.

Проходят долгие минуты, пока наше дыхание не сменяется прерывистым, неровным хрипом, а раскаты грома не начинают затихать — каждый новый удар звучит все дальше и дальше.

Я не хочу, чтобы это заканчивалось. Не хочу давать ему время снова возвести те стены, которые я неделями крушила по кирпичику. Но сейчас я уже дрожу — и от холода, и от отголосков адреналина, все еще бушующего под кожей. Его тоже потряхивает — не от сырости, а от того же нерастраченного напряжения, что течет и во мне.

— Холден?

— М-м? — он снова целует меня, и я позволяю ему это. Каждый раз — как в последний.

— Я знаю, что говорила «только сегодня», но...

— Нет, Корали...

— Просто послушай. Хотя бы раз, — я отстраняюсь ровно настолько, чтобы заглянуть ему в глаза. Взгляд у него затуманенный, расфокусированный, слегка дикий от всего того, что мы только что выпустили на волю. — Если по возвращении ты не захочешь быть со мной, я приму это. Я... перейду к другому куратору или найду способ держать дистанцию.

Слова отдаются в горле болью, словно я глотаю битое стекло, но я заставляю себя договорить:

— Я этого не хочу. Боже, как не хочу. Но если такова твоя воля, я ее уважу. Только... пожалуйста, прежде чем я отступлю, я заслуживаю знать, почему именно ты сдерживаешься. Потому что все это не имеет никакого смысла, а неизвестность хуже всего на свете.

Он отвечает не сразу. Просто смотрит на меня, сжав челюсти, его плечи все еще тяжело вздымаются от дыхания. И тут я вижу момент, когда он сдается. Когда он сбрасывает всю свою броню.

Его ладони ложатся мне на лицо с обеих сторон, большие пальцы нежно проводят по мокрым щекам. Он наклоняется и целует меня еще раз — мягче, чем прежде, медленно и уверенно. Словно запоминает меня на всю жизнь.

— Ты действительно это заслуживаешь, — шепчет он. — Все сложно, Неприятность моя. Я до сих пор не уверен, что это хорошая идея. Но мы можем по крайней мере поговорить о причинах.

Я киваю и с трудом сглатываю подступивший к горлу комок, мысленно благодаря дождь, который скрывает слезы, покатившиеся по моему лицу.

Потому что сегодня мы стерли эту границу.

Смыли ее без остатка, будто потоки штормовой воды, хлынувшие на песок. И теперь я точно знаю, чего хочу. Мне нужно нечто большее, чем украденное время и смягченные чувством вины поцелуи. Мне нужен он — не спрятанный за правилами и ролями, а настоящий и мой.

Все то, что мне удавалось удерживать в безопасных рамках теории, окончательно перестало быть теорией.

И я больше не позволю этому случиться.

Глава 19

— Ты же понимаешь, что ни капли не пугаешь?

Холден даже не смотрит на меня, завязывая шнурки на ботинках. Он устроился на нижней койке.