И моя рука давила сильнее её.
Я сомневалась. Я боялась. Я не хотела этого делать. Я хотела по-глупому, по-наивному щёлкнуть пальцами и так, чтобы Яша никогда мне не изменял. Так, чтобы этот козёл был верным мне. Так, чтобы я была беременна от него, потому что это тогда было бы логично. И логично то, что в истории, где он мне не изменял, я не встретила бы Новикова.
Всё началось с него.
И по привычке я чуть было не схватилась за мобильный и не набрала Яшу, желая высказать ему, какое он чудовище. Но я сдержалась. Потому что не имела на это никакого права. Потому что моя злость никак не влияла на то, что я должна была сделать выбор.
Слёзы текли ручьём.
Маленькая моя кроха, прости, пожалуйста. Маленькая моя кроха, ты этого не заслужил.
Я помнила, как ходила беременной Лерой. И как на последних сроках она буйно пиналась. Ладонь скользнула по животу, и я усилием воли заставила себя угомонить внутренний голос.
Не надо, не надо об этом вспоминать, Майя, не надо. Так ещё тяжелее.
Аня шмыгнула носом.
— Когда я забеременела Сонечкой, я очень долго об этом не знала. Но я не представляю, что сейчас ты испытываешь. Я никогда бы не хотела оказаться на твоём месте, родная моя.
Аня потянулась и обняла меня. Я уткнулась носом ей в волосы. Сухие рыдания заставляли вздрагивать.
– Я отвезу тебя в самую лучшую кофейню завтра утром и куплю безумно большой круассан с начинкой цезарь.
– А ещё?
– Малиновый лавандовый чай. Такой розоватый, с пышной шапкой молока.
Аня смотрела мне в глаза и вытирала слёзы у меня со щёк.
А потом появилась в палате медсестра.
– У нас всё готово, мы можем пройти.
Мне зачем-то привезли кресло. Аня тихо шепнула:
– Сядь. Это по правилам.
Мы въехали в лифт. И я обернулась на Аню. Она тихо шепнула:
– Я буду в операционной, но не буду ничего делать. Я договорилась с Владимиром Венедиктовичем, что просто буду рядом. Анестезиолог введёт тебя в наркоз, ты ничего не почувствуешь. Это будет не больно. Я тебе обещаю.
Я не знала, это операционная либо комната каких-то манипуляций. Но выглядела она паршиво. Кафельные стены, какая-то советская стерильность, напоминающая о том, что этот кафель обрабатывали хлоркой. Хотя сейчас были хорошие средства.
Меня положили на кушетку. И медсестра, наклонившись, попросила:
– Считайте от десяти к единице.
— Десять.
Я лишала себя самого главного чуда и дара господня.
— Девять.
Я никогда не услышу детский всхлип и первое неуверенное дыхание.
— Восемь.
Я буду жалеть об этом всю оставшуюся жизнь.
— Семь.
Дальше я возненавижу себя за то, что это сделала. За то, что не смогла вылезти из этой ситуации. За то, что побоялась.
— Шесть.
Маленькая кроха ни в чём не виновата. Я это точно знала. И господь меня проклянёт и накажет.
— Пять.
Одуванчиковое поле у родителей на даче. И маленькая Лерка в ситцевом платьишке: «Мам, венок, венок».
— Четыре…
Марк на велосипеде с разбитыми коленками: «Мам, подорожник приложил же, мам».
— Три.
«Мам», – голос тихий, незнакомый, безумно детский, как будто бы три годика.
— Два…
«Мамочка...» – ещё тише, ещё слабее всё тот же незнакомый детский голос.
— Один.
«Мамуль, не бросай меня, пожалуйста. Мамочка, не бросай»…
– Она в наркозе. Можно приступать…
**
Глава 74
Глава 74
В которой говорится о цикличности событий. Но, к сожалению, сейчас их невозможно остановить.
Я стоял, хлопал глазами, не понимал, какого демона.
И первое, что я реально сделал — это набрал Бермака.
– Мне нужно узнать, где Майя. Где ваши стрельцы? — Ещё сдерживаясь, ещё без мата, ещё стараясь не показывать свою гопническую натуру, выдал я.
– Вас это не касается. С вашей супругой всё в порядке.
– Да, твою мать, – выдохнул и бросил трубку.
А потом пошла череда созвонов – один за одним, один за одним. И мне казалось, что в принципе понять, в какую клинику Майя поехала, невозможно. Но потом мне отзвонился старый знакомый, занимающийся наружным видеонаблюдением, владелец компании, которая обслуживала город.
– Её машина на парковке возле тринадцатой клинической, – отчитался он мне.
И я ругнувшись, посмотрел на часы: пятнадцать минут мне ехать. Если Федотов позвонил мне сразу, то у меня ещё было время.
– Должен буду, – рыкнул я в трубку и прыгнул в машину.
Меня трясло. Я знал, чем это обернётся для Майи – тем, что она себя никогда не простит. Она не тот человек, который может по щелчку пальцев взять и лишиться чего-то безумно важного. Она не тот человек, который никогда не ценил человеческую жизнь, тем более жизнь ребёнка. Она себе это не простит и угробит к чертям всё своё ментальное состояние. Не будет весёлой хохотушки Майи, не будет эксклюзивных песен и танцев до утра. Она закроет агентство через два года от того, что просто не вывезет. Она начнёт распродавать концертные платья ещё раньше. Я не мог себе этого позволить. Я ей не мог этого позволить.
Почему-то кто-то очень плоско рассуждает по поводу предательства, но никто не видит, что иногда предать не равно бросить человека. Вот сейчас я это понимал. Я отдавал себе отчёт, что даже если Майя никогда не посмотрит в мою сторону, я всё равно всё буду делать для неё. Потому что мне, как последнему дебилу, видимо, в этой жизни не хватало только что любовницы. Ведь всё по факту у меня было. А вот любовницы не было.
Ну, зашибись, появилась у меня любовница и я всё в этой жизни потерял.
Карма такая, ты говённая стерва. Но я тебя понял.
Время, которое я провёл в машине, можно было отсчитывать ударами сердца. Я летел, нёсся, понимая, что всё будет не самым лучшим образом. И когда машина остановилась рядом с тачкой жены на парковке, я понимал, что по-добру по-здорову меня не пустят ни в операционную, никуда.
А это значит – прорываться будем с боем.
– Ворошилов, – прохрипел я в трубку.
– О нет, – отозвался Арс.
И я сцепил зубы.
– Ворошилов, прикрой, пожалуйста.
– Даже не думай. Неужели ты рассчитываешь на то, что после того, что произошло с пчёлкой...
– Ворошилов, прикрой! Я сейчас зайду в больницу с пушкой. Если к Майе прикоснулся хоть один коновал — ты мне нужен будешь как адвокат по уголовным делам.
– Градский…
— Ты чего, струхнул, Ворошилов? — и я выдохнул. – У тебя же ребёнок родится. А у меня походу нет, потому что Майя поехала на аборт. Я буду делать всё возможное для того, чтобы оставить его. Я зайду в больницу с пушкой, пока меня не проведут в операционную. Я оттуда не выйду. Я не дам ей совершить эту ошибку.
– Градский, стоять! Я тебе сказал, стоять, бля! Я тебе клюшку от гольфа в жопу засуну!
– Ворошилов, прикрой, пожалуйста. Я не хочу, чтобы она избавлялась от ребёнка. Я не хочу, чтобы моя пташка так сильно пострадала. Пойми меня правильно. Предательство не делает меня хорошим человеком. Но то, что я своей жене не хочу позволить совершить ошибку — не делает меня плохим. Я тебя прошу.
– Фак! Фак! Гребаный Голлум! – зарычал матюгаясь и крича в трубку Ворошилов.
Я знал, что у нас с ним отношения в хлам испортились. Это был знакомый Майи и я к нему несколько раз обращался из-за того, что мне нужны были какие-то дела по бизнесу. Ничего удивительного, что после всей ситуации, которая у нас возникла, никто со мной не собирался налаживать контакты и как-либо общаться.
– Ворошилов, я пошёл.
– Больница? Номер больницы, идиот!
— Тринадцатая клиническая!
Я бросил трубку и залетел в приёмный покой, бешено вращая глазами.
– Где моя жена? Градская Майя! Где моя жена?!
Девчонка растерялась.
– Быстро.
— Так, у неё... у неё планово.
— Где? Этаж?
— Если она ещё в палате, то это на восьмом этаже.
Я наплевав на всё, на то, что бедный охранник пытался преградить мне дорогу, просто полетел по коридору.
