Переплет розы (ЛП) - Фокс Айви

– Я твоя до тех пор, пока ты будешь со мной. Это я тебе обещаю. Я буду твоей до последних дней.

– Я люблю тебя, милая Роза. Я тоже, блядь, люблю тебя.

Внезапно воздух в комнате меняется, и каждая произнесенная клятва звучит более свято и глубоко, чем предыдущая. Когда Роза поворачивается ко мне, ее глаза наполняются вновь обретенной надеждой, я проглатываю застрявший в горле валун величиной с гору.

– Шэй, пожалуйста, не ненавидь меня. Но если ты пообещаешь мне, что сможешь любить меня хотя бы в малой степени, как я люблю тебя, тогда я буду самой счастливой женщиной, которую когда-либо знал этот мир. Я люблю в тебе все, но больше всего я люблю то, что ты заставляешь меня чувствовать. Как спокойно и безопасно я чувствую себя в твоих объятиях. Пожалуйста, не избегай меня, люби меня. Люби меня, как я люблю тебя.

Иисус, Мария и Иосиф.

Как, черт возьми, я могу отказаться?

Я преодолеваю небольшой промежуток между нами и прижимаю ее к себе, следя за тем, чтобы ее связь с Колином не прерывалась.

– Я твой, лепесток. Я думаю, что с первого дня, когда я увидел тебя, я был твоим. Te amo.

– Te amo - люблю тебя.

Я целую ее до тех пор, пока мои слова любви и преданности не наполнят ее кровь, отстраняясь только тогда, когда убеждаюсь, что оставил ее без сил и довольной.

Ее взгляд из-под ресниц говорит мне, что она готова к тому, чтобы мы с Колином затащили ее в постель и занялись ею, но с этим придется подождать.

– Я бы не хотел ничего больше, чем скрепить наши клятвы друг с другом, но у меня есть идея получше.

– Правда? ― Она застенчиво хихикает, и от этой сладкой мелодии мое сердце хочет выпрыгнуть из груди.

– Да, я хочу. Одевайся, лепесток. Мы идем на шопинг.

– Шопинг? ― Она произносит это слово как ругательство, и по тому, как стонет мой кузен, я могу сказать, что у него есть миллион различных идей о том, как заполнить наш день. Большинство из них подразумевает, что он будет находиться на дюйм глубже внутри нашей женщины.

Но опять же, это придется отложить на второй план. По крайней мере, на день.

Сейчас я хочу заполнить дом, который она купила, всей мебелью, которая нам нужна, чтобы начать нашу совместную жизнь. Мы можем быть семьей, но чем быстрее мы начнем вести себя и жить как семья, тем лучше. Нам нужно, чтобы она залетела как можно быстрее и переехала в наш дом, подальше от влияния моего брата. Навсегда.

Роза и глазом не поведет на мое предложение, тем более что она думает, что Тирнан ее ненавидит.

Но я знаю своего брата.

А даже если и нет, я видел это в его глазах всего несколько минут назад.

В них не было ни капли ненависти.

Только любовь.

И это будет проблемой.

Глава двадцать один

Тирнан

Я просыпаюсь весь в поту, мое сердце бьется неестественно быстро, как бегущий товарный поезд, который вот-вот сойдет с рельсов. Большинству боссов и донов снятся кошмары о крови, пролитой ими на войне. Их преследуют раздробленные черепа и крики о пощаде, которую они так и не оказали.

Однако последние пять лет мне постоянно снится один и тот же кошмар.

Как бы он ни начинался, он всегда заканчивается одинаково – я открываю дверь спальни Патрика и обнаруживаю его подвешенным на веревке, натянутой на потолочный вентилятор. Каждый раз, когда приходит этот кошмар, меня прошибает холодный пот, а в горле появляется прогорклый привкус желчи.

Я бегу в ванную и выплевываю все содержимое желудка, причем так громко, что это наверняка разбудит мертвых. Как только не остается ничего, что можно было бы извергнуть, я встаю с колен, чищу зубы и захожу в душ, чтобы снова почувствовать себя человеком.

При воспоминании о том, как мой брат поддался своим страданиям, со временем не становятся легче.

Люди любят говорить, что время лечит все раны.

Это ложь.

Некоторые раны просто гноятся, пока не загноятся в душе и не почернеют в сердце.

После смерти Патрика эта семья никогда не была прежней.

Я не был прежним.

Я был его старшим братом, к которому он приходил, когда ему снились собственные кошмары и нужен был защитник, чтобы прогнать их. Но где-то между детством и юностью он больше не обращался ко мне за помощью. Вместо этого он спрятался в своем меланхолическом коконе, пока от него не осталась лишь оболочка того милого, чувствительного брата, которого я держал на руках, чтобы помочь ему заснуть.

Конечно, мне нужно было найти того, кого можно обвинить в его смерти.

Я не мог вынести мысли о том, чтобы обвинить его в том, что он такой слабый.

За то, что так жестоко бросил нас.

Нет.

Была еще одна сторона, которая заслуживала моего гнева, и ее звали Эрнандес.

Если бы не их наркотики, Патрик никогда бы не набрался смелости покончить с собой. Я до сих пор вижу иглу и шприц на его комоде. Он знал, что его самоубийство причинит высшие страдания его семье. А поскольку он не мог с этим справиться, ему нужен был кайф, чтобы иметь возможность легко выйти из ситуации.

Но жизнь Патрика никогда не была легкой.

Он никогда не понимал, как живут люди.

Никогда не соглашался ни с нашими действиями, ни с тем, как мы зарабатывали на жизнь.

Он посетил слишком много похорон своих друзей и родственников, спел слишком много «Danny Boys», чтобы это не оказало глубокого влияния на его душу. Он был слишком хорошим. Слишком добрым. Слишком сочувствовал боли мира, и он страдал еще больше от того, что наша семья причастна к такому разрушению. И поэтому он сделал единственное, что мог сделать, чтобы прекратить свои страдания. Он покончил с собой, чтобы наконец-то обрести покой, который ускользал от него всю жизнь.

Мой брат был наименее эгоистичным человеком, которого я когда-либо встречал.

И все же, это был его последний и единственный эгоистичный поступок, который навсегда оставил на мне шрам.

– Я скучаю по тебе, брат. Но я все еще не могу простить тебя, ― шепчу я, позволяя воде стекать по моему лицу, делая вид, что мои слезы не смешиваются с ней.

После того как слезы кончились, я выхожу из душа и иду в спальню, чтобы надеть треники. Быстрый взгляд на телефон говорит мне, что еще нет четырех утра. Слишком рано, чтобы начать день, и слишком поздно, чтобы вернуться ко сну. Я решаю ответить на несколько электронных писем из своего офиса, но, когда я прохожу мимо комнаты Розы и слышу ее тоненький плач внутри, меня охватывает паника. Я стою у двери и слышу ее рыдания, понимая, что я – причина таких страданий. То, как я обращался с ней вчера вечером и сегодня, до сих пор вызывает у меня стыд. Я даже в трезвом виде не мог справиться с тем, что причинил ей, мне пришлось напиться до оцепенения, чтобы набраться смелости и сделать то, что должно было быть сделано.

Меня не должно удивлять, что в последнее время мои ночи наполнены кошмарами о Патрике.

Моя совесть всегда проявлялась в самые неподходящие моменты.

И после всего, что я сделал со своей женой, сам дьявол должен прийти ко мне во сне и вступить со мной в связь.

Я знаю, что должен оставить Розу наедине с ее горем, но по мере того, как каждый ее болезненный вопль становится все громче, моя решимость держаться от нее подальше испаряется. Я со скрипом открываю дверь и вижу, как она ворочается на кровати, по ее лицу текут слезы, похожие на те, что я только что пролил.

Дьявол еще более жесток, чем я ему приписывал.

Вместо того чтобы постоянно мучить меня во сне, он решил, что моя жена – честная игра.

Я быстро забегаю внутрь, сажусь рядом с ней на кровать и обхватываю ее руками.

– Чшш, Acushla - дорогая. Это всего лишь дурной сон, ― тихонько воркую я ей на ухо.

Она прижимается ко мне, пряча лицо в ложбинке на моей шее, ее слезы обжигают мою кожу.

– Чшш, любимая. Ты в безопасности. Чшш. Все хорошо. Чшш, ― пытаюсь я утешить ее, поглаживая по спине, чтобы слезы утихли. Но каждая упавшая слеза – это еще один порез на моем и без того разбитом сердце.