Всегда есть год спустя (СИ) - Рог Ольга

— Только о сыновьях и думаю, — вздохнула Марина, и оранжевый фруктик взяла. Поднесла к носу, внюхиваясь в аромат, знакомый с детства. Прислушалась. Сейчас внутри было тихо и пусто, будто отболело. Обрез под кроватью притих и больше не просился назойливо на ручки.

Марья поняла, что ее отпускает. Когда Мишка рвался на свободу, он не знал, что это чувство обоюдное. Ушел и освободил ее от обязанностей супруги, помощницы, советчицы. Если Адка заявит о тяжких телесных, то Михаила могут упечь за решетку. Вот какие страсти-мордасти.

Просигналило сообщение на ее телефоне, и Марина опустила глаза на всплывшую рамку экрана.

«Ваш потребительский кредит погашен» — сообщал банк.

Марья взяла в руки телефон осторожно, словно он кусается. Зашла в приложение банка во вкладку кредиты… Действительно. Кто-то полностью погасил займ. Она еще подумала, что это может быть сбой. Если сама Марина этого не делала, а Мишку увезли в полицию, и наверняка сразу не отпустят. Тогда, кто?

— Сто шестая, вам особое приглашение надо? Чего сидим? Живо на обед, пока не остыло, — проворчала сестра-хозяйка, заглядывая к ним в двери и нарушая всеобщий «обет молчания».

Глава 11

Любому мальчишке соседские яблочки кажутся слаще… Даже если в собственном саду стоит яблоня, сорт которой ты сам выбирал, вот этими руками ухаживал и радовался каждому урожаю, что она, родимая, давала. Хвалился перед другими мужиками, что ни одни плод не червивый.

Напробовался Михаил на стороне, нажрался до тошноты. А, вкуса своей жены так и не понял. Маринка всегда была сложной, ее настроение менялось, как погода по осени. То грустная, то песни поет, размешивая в чане сырную сыворотку. Рассмеется заливисто, запрокидывая голову и так светло на душе становится, радостно. Могла прикрикнуть, если не по ней что-то делается. Кулаком по столу садануть и в карих глазах такая жесть творится, что перечить не хочется.

Дети ее слушались… Даже Влад.

Вспомнив младшего сына, Миха застонал и перевернулся на другой бок, отлеживаясь на жестком топчане изолятора. Свесил ноги, снова разглядывая обшарпанные стены и храпящего бомжа напротив с таким амбре, что глаза слезятся.

Сегодня днем был бесплатный адвокат, который монотонно разъяснил ему права, и в чем пострадавшая сторона его обвиняет. Защитник, выслушав про выданные Аделине средства спросил:

— Расписка есть или в переписке она упоминала сроки возврата денег?

— Нет, — помотал головой Семенов, понимая, насколько он непроходимый дурень.

Разговор был тет-а-тет, только на словах.

Уплыли денежки, сам отдал шлендре. За так… За слезные обещания и быстрый секс. Оставил своих детей без помощи, без поддержки. Марья с горя ребенка потеряла. Это было неожиданно больно, хоть Миша и уверовал, что к жене чувств не осталось, ежели на другую бабу полез.

А оказалось…

Нужно было отказаться от Маринки, чтобы понять, насколько она была для него важна. Дети с его глазами. Мог быть еще одни такой же славный парень, а если повезет, то и девка. Чего уж…

Не простит его жена теперь ни за какие коврижки, даже если он вырвет, выгрызет свои бабосы обратно, и ползая на карачках, в зубах принесет, виляя «хвостиком». Прогонит, как плешивого пса и будет в своем праве.

Забыл Семенов, что Марина была для него когда-то одна единственной звездой на небе. Не помнил, как дрожал от нетерпения, чтобы услышать единственное короткое «да» в ответ. Пересытился семейным благополучием.

Знал ведь, что выход будет в один конец? Конечно, понимал. И все равно, как безумный рвался в город. От них убежал… А, от себя куда денешься? Совесть везде найдет, даже в таком месте, как это.

Ему сказали про беременность любовницы, Михаила аж перекосило от отвращения, будто с другим видом животного мира спаривался и неизвестно, что от такого греха выродится. Страшно, что окажется от его семени. Как говорится, от осинки не жди апельсинок… Мишка не был сейчас уверен, что Аделина только с ним вступала в связь за то время, когда они встречались.

Ни в чем больше не уверен.

Это в Марине можно быть непоколебимым в надежности. Жена обмануть не сможет, что есть то и говорит прямо в глаза. Если Марью приодеть, да в салон сводить не хуже всяких Адок будет, хоть трижды рожавшая. Есть в ее породе что-то не меняющееся, неуловимое. Не обабилась, не нажевала бока. Идешь за ней следом, фигурка все еще как у девчонки.

Так чего ему не хватало?

«Смелости!» — пришел точный ответ. Он постоянно чувствовал, что недотягивал до совершенства жены. Боялся того назидательного выражения лица, когда понимал, что сейчас начнется воспитательная беседа. Ему пальцем укажут, где накосячил, где был неправ.

Летом за удочки хватался и на речку сбегал, тупо таращась на поплавок. Потом, в город по разным делам, делишечкам…

Вот, такого неуверенного в себе доморощенного мужичка, Аделина и раскусила. Простое тянется к понятному, к примитивным инстинктам. Потрахаться и чтобы тебе мозги не парили, не умничали там что технолог хреновый и снова партию сыров загубил. Или сикось-накось дверь в амбаре починил, лучше бы совсем не трогал…

Адка в этом плане была идеальной… Деньги из него вытащит и мурлычет довольной кошкой: «Мишенька то, Мишенька се… Ты самый лучший».

И вот куда его заблуждения довели.

Глава 12

Они должны были обязательно встретиться. Семенова просто обязана была увидеть из-за кого поплыл муж, как в тексте песни «потеряли пацана». Непреднамеренно, случайно встретились у процедурного кабинета… Две женщины, что делили одного мужчину — извечное противостояние жены и любовницы.

Марина действительно увидела в ней то, чего никогда не было в ней самой — показухи и зацикленности на своей персоне. Аделина капризничала, надувая губы, что эти уколы больнючие, дайте ей лучше таблетки. Ныла и ныла на одной противной ноте скрипучим голосом.

В половину лица уродливая гематома, будто ей плеснули кипятка.

— Я беременна! Мне нельзя терпеть мучения, — она складывала руки на плоский живот, будто у нее эксклюзив и другие мамочки просто мимо проходили.

Марья почувствовала жалость к бедному, еще не рожденному ребенку, который почти с фасолинку, а уже стал предметом манипуляции. Опасная жалость, что прикидывается добротой и состраданием. Жалость, что как вирусная болезнь заползает под корку сознания, и показывает ей своих детей… Да. Ведь тот, чужой — возможно брат им или сестра. Какого цвета глаза у него будут? Мишкины?

Марине хотелось дать себе затрещину… Прямо пойти, вынуть обрез и прикладом себе по височной кости, чтобы мозги на место встали. Над ней и сыновьями никто не сжалился. Эта облезлая визгливая сучка отняла у них последнее… И веру в мужа и отца.

«Ребенок не виноват» — скоблилась жалость когтями, выгибаясь и делая страдальческие глаза.

Маринка не пыталась бороться. Нет. Именно человечностью она отличалась от Адки.

— Че вылупилась? А? Не видела синяков?

Семенова не сразу сообразила, что придурочка, надоевшая медсестре хуже горькой редьки, перекинулась на нее. У Марины сегодня последний укол, и если врач порешает, то могут завтра уже выписать домой. Можно будет обнять Влада и Ваню, а не просто переговариваться по телефону. Сложнее было врать старшему сыну, который раз в неделю звонил и спрашивал, как дела? Почему батя трубку не берет?

«Как сажа бела» — были дела. Но, разве такое ответишь? Надо как-то до весны дотянуть всеми правдами и неправдами, когда у Вениамина будет дембель. Парень вспылить может…

— Немая что ли? — Аделина опять ее одернула, словно специально нарывалась на неприятности.

— Меня никогда муж не бил… Видимо, это еще заслужить надо, — Марья перешагнула порог, закатывая рукав выше сгиба руки и кивнув медработнику, что Семенова на процедуру явилась.

Поймала уставший взгляд медсестры, которой хотелось закатить глаза, и послать наглую бабищу куда подальше. Нельзя! Тут же скандалистка побежит жаловаться главврачу, в прокуратору, в спортлото… Знавали таких. Плавали.